О прошлом

      Погода для начала апреля была отвратительной: пронизывающий ветер, мелкие капли дождя, серое небо над головой и такие же серые клочки нерастаявшего снега под ногами.       — Добрый вечер, мама, — вежливо поприветствовал свою мать Сигрид только что вернувшийся с работы Мартин.       Не поднявшись с кресла, в котором она сидела и читала книгу, Сигрид кивнула.       — Добрый вечер.       Даже в самых обычных интонациях её голоса Мартину всегда слышалась сталь. Снимая тонкие перчатки, он внимательнее всмотрелся в её лицо: возможно, она чем-то недовольна? Но по бесстрастному лицу Сигрид трудно было заключить что-то с определённостью. Она сидела, положив полуоткрытую книгу («Косметические чары для ведьм любого возраста») на подлокотник, и едва заметно покачивала головой. Как обычно, её русые, уже начавшие седеть волосы были убраны в высокую причёску, придававшую ей величественный вид.       Отца, похоже, дома не было. Во всяком случае, в прихожей Мартин не заметил его зонта — сам он, конечно, утром о зонте не подумал. Мартин машинально пригладил чуть растрепавшиеся влажные волосы (а ведь пробыл на улице всего ничего!) и уже собрался было пойти к себе, как его остановил вопрос:       — Это правда, что Крауч женился?       — Правда, — ответил Мартин немного удивлённо и положил перчатки на комод. — Это случилось ещё пару месяцев назад, насколько мне известно.       Он не добавил, что жена Крауча уже успела забеременеть и первенца они ожидали этой осенью.       — А ведь вы с ним ровесники, — заметила Сигрид.       Мартин напрягся, но постарался ответить спокойно:       — Да, ровесники, но всё равно я думаю, что в девятнадцать лет жениться рано. — Он набрал воздуха в грудь. То, что он готовился сказать, ему ужасно не нравилось, но ничего не поделаешь — чтобы уклониться от навязываемой ему темы, все средства хороши. — Кроме того, Крауча успели повысить, и теперь он, скорее всего, в состоянии обеспечивать семью.       — Неужели ты думаешь, что мы с отцом не в силах будем позаботиться о твоей семье? — удивилась Сигрид. — Вы же будете жить здесь, с нами. Кроме того, если повысили его, то скоро должны повысить и тебя.       Мартин заскрипел зубами. Напольные часы звонко отбили половину седьмого.       — Когда будет ужин?       — Через два часа, — сухо ответила Сигрид и вновь вернулась к книге.       Но Мартин знал, что рано или поздно она опять заговорит об этом.       Он поднялся на второй этаж, прошёл мимо пустующей комнаты младшего брата Роберта (он учился на втором курсе Хогвартса), пересёк свою комнату и открыл окно. Холодный свежий воздух заполнил помещение. Мартин облокотился на подоконник и задумчиво уставился вдаль, словно пытался что-то разглядеть за линией горизонта.       Интересно, есть ли на свете волшебники, которые искренне полагают, что они такие же, как все? Что в них нет ничего особенного, что они не рождены для великих свершений?       Возможно, и есть. Даже наверняка. Только когда-то, может быть, в далёком детстве, они всё равно думали о своей исключительности — никуда от этого не уйдёшь. И Мартин часто размышлял в последнее время, не приходит ли и к нему пора освобождения от подобных иллюзий.       Он был не таким, как все. Пытался быть.       Он с гордостью думал, что никто из его однокурсников не владеет иностранными языками — пока не узнал, что Барти Крауч превосходит его в этом.       Он славился своей начитанностью и эрудицией — но со временем познакомился с ещё более разносторонними и интересными людьми.       Он отрастил на старших курсах волосы чуть ли не до плеч, не обращая внимания на холодное недовольство матери — но вскоре это вошло в моду, особенно среди чистокровных волшебников. Тогда Мартин подстригся в знак протеста.       И лишь в одном Мартин действительно отличался от всех своих знакомых: первой и пока единственной его любовью был юноша, его французский друг по переписке Гийом. Когда больше полутора лет назад они впервые встретились (Мартин был приглашён погостить у него на три недели), восхищение, которое он всегда испытывал ещё из-за писем Гийома, само собой обрело более зримую и конкретную форму. И это явилось неожиданностью для Мартина, который раньше мало задумывался о причинах того, что его не тянуло встречаться с девушками, списывая всё на свой северный темперамент. Разумеется, он не обмолвился об этом ему и словом. Поездка прошла замечательно, он великолепно держал себя в руках, ничем не показывая своего волнения. Привыкший искать поддержки в книгах, после возвращения домой Мартин перерыл уйму романов и в домашней библиотеке, и в библиотеках знакомых — но, если не считать упоминаний у древнегреческих и прочих давно почивших классиков, о его ситуации не было сказано ничего.       Мартин понимал, конечно, что это не то отличие от остальных, которым ему следовало бы гордиться. В первое время у него были даже серьёзные подозрения, уж не выдумал ли он эту свою любовь — пусть и подсознательно, — чтобы выделиться из толпы в своих глазах. Это было бы, пожалуй, в его духе. Однако тогда ещё Мартин не до такой степени разбирался в себе и других, чтобы докопаться до истинной причины своих чувств. Да и существовала ли она, эта причина? Известно ведь, что любовь всегда приходит нежданной…       Решив почитать перед ужином, чтобы немного отвлечься от этих размышлений, Мартин закрыл окно и взмахом волшебной палочки зажёг в комнате свечи. Мягкий, тёплый свет, гораздо более радующий глаз, чем Люмос, прогнал сумрак, заставив забиться в угол сгустившуюся тень. Свечей было много; подсвечники стояли на комоде и на письменном столе, на подоконнике и на столике рядом с занавешенной балдахином широкой кроватью. Стены комнаты были обшиты деревянными панелями, и отец не раз выговаривал Мартину за его пристрастие к свечам: только пожара и не хватало!       Мартин подошёл к стеллажу с любимыми книгами, который раньше, ещё года три назад, стоял там же, где и остальные — в библиотеке на первом этаже. (Мартин несколько месяцев упрашивал родителей позволить ему переместить его к себе; сдались они только после того, как однажды тяжёлый том, летящий на второй этаж под заклинанием «Акцио второй том Шекспира!», едва не сбил Сигрид с ног, когда она спускалась по лестнице.) Сегодня ему хотелось почитать что-нибудь лёгкое, приключенческое, волшебное. Почему жизнь не может всё время быть такой же безоблачной, как в детстве, когда самое серьёзное, что его волновало — выдуманная влюблённость в Эйлин Принц?..       ***       К ужину вернулся отец, невысокий темноволосый волшебник по имени Кристофер; недавно ему исполнилось пятьдесят лет, но выглядел он моложе. Все трое без особых разговоров уселись за стол. Ярко горели светильники на стенах, блестело начищенное серебро, пара домашних эльфов сновала повсюду, стремясь лучше угодить хозяевам. Мартин пожалел, что не было Роберта. Отношения у братьев были сложные, но всё же с ним за столом было непринуждённее и веселее, да и, чего скрывать, он уже успел соскучиться.       — Что-то Роберт давно не писал, — словно эхом озвучил его мысли отец. — Мартин, подай мне соль.       — Письмо пришло сегодня днём, хорошо, что ты напомнил, — отозвалась Сигрид, отложила в сторону нож с вилкой и взяла волшебную палочку. — Акцио!       Свиток пергамента порхнул ей в руки, и она принялась с трудом читать английский текст.       — «Здравствуйте, мама, папа и Мартин! У меня всё нормально. Правда, мы с Вектор нечаянно взорвали котёл на зельеварении, но не волнуйтесь, я почти не пострадал. А Вектор с фиолетовым лицом была такая смешная, правда, ревела всё время, пока мадам Помфри всё не исправила. Да, и ещё я терпеть не могу Скитер! Она постоянно на всех… я-бед-ни-чает и… здесь неразборчиво… ага, и врёт, что Вектор — моя подружка! Зато Слизерин выиграл у Хаффлпаффа! Но пока всё равно на первом месте Рэйвенкло, так что Кубка в этом году нам уже не видать. Ладно, заканчиваю, потому что мне ещё надо попрактиковаться в заклинаниях! Хорошо, что скоро каникулы. Роберт».       — И это всё? — не удержавшись, спросил Мартин.       — Как видишь. Кстати, что такое «ябедничает»?       — Ну, ябедничать, доносить… короче говоря, tjalla, — пояснил Мартин.       — Да уж, ты писал нам письма из Хогвартса куда длиннее! — сказал Кристофер, отодвинув опустевшую тарелку.       — Это точно, — сухо подтвердила Сигрид. — Мы даже боялись, уж не станешь ли ты писателем, как Эйнар.       — К счастью, Роберту, судя по его эпистолярным способностям, это точно не грозит, — съязвил задетый Мартин и с силой вонзил вилку в котлету.       То, что Эйнар Эренстраль, родной брат удачно вышедшей замуж за иностранца Сигрид, вполне успешно зарабатывал себе на жизнь «сочинением глупых историй», раздражало обоих родителей Мартина. Это было, по их мнению, слишком несерьёзно. Мартин же любил дядю и с удовольствием читал его книги; правда, несмотря на то, что от своей работы в Министерстве он был далеко не в восторге, становиться писателем у него всё же мыслей не было. На этот счёт родители могли не опасаться.       Хорошо хоть, мама снова не завела разговор о женитьбе.       В глубине души Мартин и хотел, и не хотел, чтобы его чувства к Гийому прошли. Теоретически он мог допустить, что рано или поздно это пройдёт, он влюбится снова, может быть, даже и в девушку — тогда у этой любви появится хоть какое-то будущее… Тем более что вряд ли они с Гийомом увидятся ещё, во всяком случае, скоро. В письмах Мартин изрядно преувеличивал свою занятость, и Гийом был убеждён, что дел у его друга на работе по горло. Мартин сознавал, что решится на встречу с ним только тогда, когда окончательно разберётся в том, чего он хочет. Но вот разбираться в себе он как раз не спешил.       В задумчивости он досидел до конца ужина, машинально отправляя в рот ложку за ложкой мелко нарезанного овощного салата. Кристофер уже всё доел и теперь читал «Ежедневный пророк», а Сигрид хмуро косилась на Мартина.       — Спасибо за ужин, — после натянутого молчания сказал он. — Пойду писать Роберту.       ***       А на следующий день то относительное, непрочное спокойствие, которое Мартин взращивал в душе полтора года, треснуло и разлетелось на куски, как тонкий лёд на реке.       Мартин получил изрядно запоздавшее письмо от Гийома с восторженным сообщением, что тот влюбился в очаровательную девушку и надеется, что Мартин приедет на их свадьбу через месяц, сколько бы у него ни было дел.       Не обращая внимания на открытое недовольство Крауча, Мартин заявил, что сегодня уходит с работы раньше. В кулаке он всё ещё сжимал пергаментный свиток. Потом он спохватился и положил письмо заодно с бумагами (скучнейшим перечнем изменений в моделях немецких мётел, занимающим десять страниц) в портфель.       — Я закончу перевод дома. Au revoire, Крауч.       Крауч, разумеется, начал высказываться в духе того, что он, даже при необходимости заботиться о жене, в отличие от некоторых, всё же не считает себя вправе манкировать служебными обязанностями; не выслушав его и до половины, Мартин закрыл за собой дверь. Да, глупо. Возможно, опять будут неприятности на работе. Но сейчас он должен был оказаться как можно дальше от всего этого… а перевод он действительно доделает и дома.       В лифте Мартин встретился с Гринграссом — одним своим приятелем из Департамента магических игр и спорта. Он тоже учился в Слизерине, но окончил школу на год раньше.       — Привет, Лэнс! — обрадовался он. — Как жизнь?       — Отвратительно, — признался Мартин.       — Да уж… — протянул Гринграсс. — Новость слышал уже? Белл из нашего отдела женится…       — Он тоже?! — воскликнул Мартин. Нет, ну сколько можно! Крауч, Гийом, а теперь вот и Белл… Похоже, весна — действительно пора любви, чёрт бы её побрал.       — А что, ты тоже? — заинтересовался Гринграсс.       — Не я. Ладно, неважно, — отрезал Мартин и, немного подумав, спросил: — И на ком же он женится?       — Так это и есть самое ужасное, — трагичным тоном сказал Гринграсс. В лифт вошла какая-то делегация волшебников, поэтому он наклонился к Мартину поближе и, понизив голос, произнёс: — На Мэри Хопкинс, полукровке!       — Ого! — воскликнул Мартин.       — Так и я о том же! Скажу честно, полукровки — всё же не грязнокровки, к тем я и пальцем бы не прикоснулся, но жениться…       — Я бы и к полукровкам пальцем не прикоснулся, — возразил Мартин.       — Понимаешь, Лэнс, я всё же думаю, что если речь идёт о мимолётной связи, то родословная не так важна… — Двери лифта открылись, они вышли в атриум, и Гринграсс продолжил: — Но я, конечно, не о магглах и грязнокровках говорю. А ты сейчас куда?       — Честно говоря, решил сбежать с работы, — усмехнулся Мартин. — Прогуляюсь, наверное, по Косому переулку. Мне необходимо развеяться.       — А что у тебя случилось-то?       — Да ничего особенного. Просто Крауч достал.       — А, этот кого угодно достанет…       ***       Мартин не спеша шёл по Косому переулку, задумавшись и не обращая внимания на звенящую капель. У витрины магазина волшебных редкостей он остановился и рассеянным взглядом окинул разнообразные чувствительные приборы, массивные металлические амулеты, свитки волшебного пергамента, который скрывал всё, что на нём написано, пока не произнесут нужное заклинание, а также предметы, о назначении которых он мог только догадываться. В детстве он очень любил бывать в таких магазинах, и его даже не огорчало, если родители уходили оттуда без покупки. Сейчас же ему просто никуда не хотелось идти. Хорошо хоть, погода была не такая, как накануне.       На что он вообще рассчитывал? Ведь с самого начала Мартин отвергал всякую мысль о том, чтобы хоть как-то намекнуть Гийому на свои чувства. Стоит ли жалеть, что всё вышло именно так?       Нет, не стоит, решительно сказал себе Мартин. Всё это, скорее всего… нет, не скажешь ведь про любовь «ошибка»? А если не ошибка, то что же? Рано или поздно она пройдёт, и тогда, возможно, всё у него пойдёт нормально… И остальных сюда лучше не впутывать, он как-нибудь разберётся и сам.       Он задумался настолько, что не сразу заметил, как звонкий голос окликнул его:       — Привет!       Мартин вздрогнул и обернулся. Сначала ему показалось, что на него смотрит, улыбаясь, незнакомый симпатичный юноша, но, вглядевшись внимательнее, он изумлённо воскликнул:       — Фредди!       — Что, Мартин, не сразу узнал? — снова обнажила зубы в улыбке его бывшая однокурсница Уинифред Боуд.       — Да уж… Что ты сделала с волосами? — вырвалось у него.       Фредди провела ладонью по голове, приглаживая короткие тёмные пряди.       — Захотелось — и подстригла. Так гораздо удобнее. Между прочим, твои волосы в школе тоже были длиннее!       Мартин пробормотал что-то насчёт того, что в Министерстве приветствуются более строгие причёски, а сам продолжал изучать Фредди взглядом. Они не виделись вот уже два года, с момента выпуска, да и в школе почти не общались, но сейчас Мартин рад был видеть хоть кого-то из той своей жизни, ещё до Франции… Фредди за это время повзрослела, и черты лица её стали жёстче. Он запомнил её определённо более круглолицей… Но что в Хогвартсе, что сейчас в ней совершенно не ощущалось женственности.       — О чём ты так задумался? — спросила Фредди.       — О том, как бы повежливее отказаться от одного приглашения, — помедлив, сказал Мартин.       — Самый безотказный способ — в нужное время притвориться больным! — сказала Фредди, слегка покачиваясь на каблуках и не отрывая пристального взгляда от синицы, устраивающейся на карнизе магазина. — У меня всегда срабатывало. Терпеть не могу эти званые обеды, на которые постоянно приглашают родителей…       Мартин еле заметно усмехнулся. Ну, это, конечно, не выход…       Фредди пнула камешек, и он со стуком срикошетил от стены, а потом плюхнулся в ручеёк. Синица вспорхнула и моментально скрылась из виду.       — По-моему, ты чего-то недоговариваешь, — сообщила она Мартину. — Ну и ладно. Но расскажи хоть что-нибудь, а то я уже запарилась братьев ждать.       — Твои братья пошли за покупками?       — Ага, конечно, — скептически ухмыльнулась Фредди. — Они-то сказали, что за покупками, но так я им и поверила. Родители выпихнули нас всех троих, чтобы мы сходили в театр. Ну и Кларк с Бродериком сказали мне, чтобы я ждала здесь, а сами пошли в Лютный переулок — ты, конечно, догадываешься куда…       — Если честно, не догадываюсь, — признался Мартин. — Они интересуются тёмными искусствами?       — Вот ещё, — фыркнула Фредди. — Бродерик просто решил таким образом отметить совершенноле… Погоди, ты что, правда не знаешь?       — Что?       Фредди заметно смутилась.       — Я слышала, как Кларк рассказывал… ну, там недавно бордель открыли. Они ловят маггловских девушек, а потом отпускают, стерев память…       — Ужас! — не выдержал Мартин. — Это же незаконно!       — Да ладно, магглам ведь всегда память стирали в случае необходимости! — возразила Фредди, засунув руки в карманы. Похоже, кратковременный момент смущения прошёл, и к ней снова вернулся её бойкий и задиристый тон. Зато Мартин, напротив, ощутил неловкость от разговора на подобную тему с девушкой, пусть и такой, как Фредди; он не вполне был с ней согласен, но спор решил не продолжать.       — А мой брат на каникулы не приехал, — сообщил он ей. — Бродерик сейчас на шестом курсе?       Фредди кивнула.       — А твой на первом?       — Нет, Роберт уже на второй курс перешёл.       — Ясно… Кстати, а ты-то сам куда идёшь?       — Просто гуляю, — ответил Мартин. Повисло недолгое молчание; за время беседы с Фредди он даже немного отвлёкся от своих мыслей, но сейчас вновь ощущал невероятную тяжесть при одном воспоминании о предстоящей свадьбе.       «А что, если договориться с ней о встрече? — внезапно подумал Мартин. — Может быть… может быть, что-нибудь и получится?»       — Здесь холодно, — заметил он, потирая руки. — Давай, пока не подошли твои братья, зайдём вон туда? — Он указал подбородком на ближайший книжный магазин.       — Да ну, — поморщилась Фредди, — книги — это скучища, терпеть их не могу. Давай лучше в «Дырявый котёл»?       — Ах, вот незадача! Ты извини, пожалуйста, но я вдруг вспомнил, что должен… что у меня одно срочное дело. Совсем из головы вылетело.       — Жаль… А ты вообще часто здесь бываешь?       — Иногда, — неопределённо ответил Мартин. — Может, в будущем и увидимся. Извини, сейчас мне правда пора.       Фредди прикусила губу. Мартин помахал ей на прощанье и аппарировал к дому.       ***       «Итак, что можно заключить?» — размышлял Мартин уже за полночь, лёжа в одежде на застеленной кровати и смотря в потолок. Перевод он доделал полчаса назад, и теперь тот лежал у него в портфеле — будет хотя бы что показать в понедельник Краучу.       А выводы намечались неутешительные. Например, он, Мартин, — просто трус, который готов пойти на любые усилия, лишь бы только не допустить пугающих его перемен. Даже при том, что текущее положение дел его, в общем-то, мало устраивает.       «Ничего подобного, — возражал он себе. — Это обычная слизеринская осторожность, не более того. Кто знает, как отреагировал бы Гийом, если бы ты всё-таки дал ему понять, что…»       Да, но то, что он сбежал от Фредди, — тоже обычная слизеринская осторожность?       «Здравый смысл. Зачем мне продолжать общение с девушкой, которая, судя по всему, не прочитала ни одной книги, кроме учебников? О чём я с ней разговаривал бы?»       Взгляд его был устремлён в потолок, но вместо него Мартин видел яркие, солнечные картины полуторагодовалой давности: они с Гийомом с восторгом делятся друг с другом своими планами, смеются над шутками, носятся наперегонки на мётлах… Часто ли они тогда разговаривали о книгах?       Ведь всё-таки, несмотря на своё… нетипичное для девушки поведение, чем-то Фредди ему понравилась. Может, дело было в том первом звонком оклике и белозубой улыбке? И сейчас Мартин ясно понимал, что просто побоялся общаться с ней дальше, воспользовался первым попавшимся предлогом… Да, конечно, она далеко не идеальна. Но идеальных людей вообще не бывает, и…       «О чём ты вообще думаешь? Я не буду общаться с Фредди. Ещё не хватало пользоваться девушкой для решения своих проблем. Я ведь не люблю её, я люблю совсем другого человека…»       Неужели так, в страхе изменить хоть что-то, и пройдёт вся его жизнь? Неужели он не сможет стать хоть немного решительнее и…       …аппарировать во Францию, прямо перед ошарашенным Гийомом, схватить его загорелую руку — хотя к весне, конечно, загар давно сошёл — и, пристально глядя ему в глаза, в приливе смелости и воодушевления рассказать всё?       Нет. Поздно.       Мартин рывком поднялся, стянул с себя мантию и бросил на спинку стула, где рано утром её обнаружит домашний эльф. Сегодня он уже явно не в силах придумать что-нибудь путное. Но ясно, что что-то делать надо.       С этими мыслями он и заснул. И почему-то ему приснилось, как он играет в плюй-камни с Эйлин Принц, хотя не вспоминал её он уже очень давно. «Ну всё, мне пора», — сказала она наконец, поднимаясь с колен после последнего броска и отряхивая мантию. «Куда?» — удивился Мартин. «Как, разве ты не знаешь? — подняла чёрные брови Эйлин. — Я выхожу замуж. За Гийома».       ***       Субботнее утро выдалось солнечным и достаточно тёплым. Ещё до завтрака Мартин погулял по саду, задумчиво изучая рассеянным взглядом цветущие крокусы в проталинах снега. Ему вдруг пришло в голову, что есть ведь специальное заклинание для создания букета цветов — хватает его самое большее на два дня, ну так и настоящие цветы недолговечны, — так вот, когда-то в Хогвартсе они учили что-то подобное, а за полтора года бумажной работы у него многое вылетело из головы… Мартин пообещал себе купить какой-нибудь справочник по заклинаниям, когда будет в Лондоне. А может, он даже в Хогсмид наведается, там продаются очень хорошие книги… Какая жалость, что Роберту разрешат посещать Хогсмид только со следующего года.       Отношения у братьев Лэнсов всегда были сложными. Сказывалось многое: и особенности их характеров, и темперамент, — но более всего то, что из-за семилетней разницы в возрасте сразу, как только Мартин окончил Хогвартс, туда уже поступил Роберт — и вот уже девять лет братья виделись только на каникулах. Всякий раз Мартин с нетерпением ожидал встречи с Робертом, но как только угасала радость от самой встречи, Мартин вновь и вновь чувствовал, что не может найти с ним — неприветливым, отчуждённым, непонятным — общий язык. И он, злясь на самого себя, отделывался в разговоре с ним дежурными фразами и при первой же возможности старался попасть в компанию сверстников. А при расставании, конечно же, ему очень скоро начинало не хватать брата.       Страшно подумать, что будет, когда у Роберта начнётся переходный возраст…       От размышлений его отвлёк эльф, аппарировав рядом и с почтительным поклоном доложив, что завтрак готов и хозяева просят его к столу.       За завтраком Кристофер и Сигрид изредка обменивались скупыми фразами между собой, а Мартин думал, что же ему написать в ответ Гийому. Интересно, какая она вообще, его невеста… Почему-то он был уверен, что она красива, но не слишком умна.       Откуда, откуда в нём вообще эта чёртова нерешительность?! Мартин прекрасно помнил, каким он был в Хогвартсе: бойким, озорным, гораздо более уверенным в себе…       И даже ни с кем поговорить он о своих проблемах не может. Нет у него настолько близкого человека, которому он решился бы довериться, кто мог бы что-нибудь посоветовать… Школьные приятели? Смешно. На Слизерине мало кому можно довериться, каждый сам по себе. Коллеги по работе? Это ещё хуже…       — Я тебе говорю, что Эйнар тут ничем не поможет! — Сигрид повысила голос, и Мартин невольно отвлёкся. — Он давно уже перестал бывать в обществе, живёт как тролль-одиночка. В лучшем случае сведёт с какой-нибудь девицей с захудалого торпа…       — А если ты напишешь какой-нибудь из своих подруг? Может, у них и есть кто на примете. Зачем ограничиваться только англичанками?       — Фосетты…       — Фосетты, конечно, очень хорошее семейство, пусть и небогатое, но их старшей дочери всего восемь лет!       Мерлин, опять они об этом! Мартин разозлился настолько, что поднялся и стремительно вышел, так и не доев яичницу с беконом. Потом, конечно, снова будет внушение на тему хороших манер… ну и пусть. В голове засела мысль о дяде Эйнаре. Как часто, однако, его вспоминают в последнее время… Мартин внезапно понял, что соскучился по нему: они не виделись уже довольно давно.       Нет, дяде Эйнару он тоже не сможет рассказать о своих чувствах — но всё же он писатель, он должен хорошо знать людей… Почему современные писатели не пишут о ситуациях, подобных его? Им это неинтересно? Это не принято? Если бы его проблему разделил хоть кто-нибудь, пусть даже литературный персонаж, ему стало бы легче…       Мартин с грохотом пронёсся вверх по лестнице, ворвался в комнату, захлопнул за собой дверь и принялся рыться в комоде в поисках мантии потеплее.       Решено, он поговорит с дядей. И отправится прямо сейчас, пока ему не начали опять внушать о необходимости женитьбы.       ***       Мартин аппарировал у изгороди, окружающей небольшой сад дяди Эйнара, и в нерешительности замер. Надо было, конечно, предупредить его письмом о своём визите, но на такие расстояния совы летят не быстро, и ответное письмо пришло бы не раньше вечера. А так к обеду он будет уже дома, в кругу семьи.       А вдруг дядя Эйнар куда-то отлучился?..       Мартин переступил с ноги на ногу и вдруг выдохнул с облегчением: дверь дома открылась, и оттуда вышел его дядя собственной персоной. Это был худощавый сорокалетний волшебник с русыми, уже начинающими седеть у висков волосами и голубыми глазами. Он сосредоточенно зашагал к калитке, лавируя между наполовину растаявшими сугробами и не замечая Мартина.       — Добрый день, дядя Эйнар! — помахал рукой Мартин.       От неожиданности дядя вздрогнул и едва не подпрыгнул.       — А! Это ты!       — Я, — подтвердил Мартин, открыв калитку и подойдя ближе. — Ты куда-то торопишься? Я не помешал?       — Пустяки, — отмахнулся дядя. — Думал прогуляться до Эрншёльдсвика — купить на рынке продуктов. А чему обязан твоим визитом?       — Так, спонтанное решение, — ответил Мартин.       Дядя Эйнар закрыл за ними калитку, и они пошли по тропинке к дому.       — «Спонтанное решение»… — пробормотал он себе под нос. — И Сигрид, конечно, об этом не знает?       — Нет, я ни с кем не говорил.       — Что ж, вполне в твоём духе… Как вы там поживаете-то?       — Как всегда, — с едва уловимой ноткой раздражения в голосе ответил Мартин. — Роберт сейчас в Хогвартсе, присылает не письма, а какие-то огрызки, а родители радуются, что уж писателем он точно не станет, потому что на мой счёт у них были серьёзные опасения.       Дядя Эйнар остановился и расхохотался. Мартин не выдержал и тоже засмеялся: уж больно заразительно было веселье дяди.       — А ты что, собираешься стать писателем? Продолжить, так сказать, семейную традицию? — подмигнул дядя.       С востока налетел порыв ветра, стряхнув с мокрых веток блестящие капли воды. Мартин плотнее запахнулся в мантию и сказал:       — Что ты, какой из меня писатель. Боюсь, у служащего Министерства на творческую деятельность нет уже ни времени, ни сил. Да и родители будут в ужасе.       — Заходи, а то что мы всё стоим на пороге, — спохватился дядя Эйнар и распахнул дверь. — Ну смотри, не писателем, так переводчиком. И от работы твоей, в сущности, далеко не отходит, и книжки мои мог бы на английский перевести… — Он снова засмеялся.       Мартин тем временем уже вошёл в дом. Дядя жил один, и места в доме было немного: рабочий кабинет, гостиная и кухня, — но Мартину всегда нравилось бывать у него в гостях.       Дядя Эйнар достал из кармана волшебную палочку и быстро прошёл на кухню, бросив по дороге:       — Посиди пока здесь, я сейчас приготовлю чай.       Мартин сел на диван и в задумчивости уставился на потолок. Он и сам не знал, как ему вести разговор и чего он, собственно говоря, хочет.       — Что у тебя случилось, Мартин? — неожиданно серьёзно спросил дядя Эйнар. Мартин вздрогнул: оказывается, дядя уже вошёл в комнату с подносом, а он и не заметил. — Я же вижу, ты сегодня какой-то странный.       — Если бы только сегодня! — вырвалось у Мартина.       — Даже так? — удивился дядя и аккуратно поставил поднос на столик.       Уже пожалев о своей опрометчивой фразе, Мартин схватил чашку, насыпал побольше сахара и принялся энергично его размешивать, не глядя в сторону дяди.       — Я хотел тебя спросить, — решительно начал он, подумав, что пора уже взять быка за рога. — То есть не спросить, а поговорить о… писателях. Вот.       Дядя Эйнар сел рядом и тоже взял чашку.       — Неужели ты всё-таки задумываешься об этом серьёзно? — удивился он.       — Нет, я не совсем об этом. Вот предположим, пройдёт пятьсот лет, все мы умрём…       — Весьма вероятно, — кивнул дядя.       — Все мы умрём, — с нажимом повторил Мартин, — а те волшебники, что будут жить тогда, будут изучать наше время. Конечно, это можно делать по учебникам истории и разным документальным свидетельствам, но что получится в результате? Только собрание фактов с датами. Гриндельвальд был побеждён в сорок пятом — а больше, по сути, о двадцатом веке пока сказать и нечего.       Дядя Эйнар усмехнулся:       — И ты что, предлагаешь устроить заварушку покруче, чтобы потомкам было что вспомнить?       — Мой декан, вероятно, сказал бы, что я подхожу на эту роль, — улыбнулся Мартин, вспомнив свои школьные приключения. — Но нет, я говорю о том, что сам дух, атмосфера нашего времени если и сохранятся в памяти потомков, то только при помощи художественной литературы.       Он отпил глоток чая и взял с подноса пирожное.       — И что? — не понял дядя. — Это плохо?       — Это было бы неплохо, — заявил Мартин, едва проглотив кусок, — если бы литература адекватно светила на все стороны жизни волшебников…       — Освещала все стороны, ты хочешь сказать? — закатил глаза дядя Эйнар. — И этот человек ещё высказывает какие-то претензии к литературе! Родной язык забывать стал!       Мартин поперхнулся чаем и закашлялся.       — Извини, — наконец сконфуженно выдавил он.       — Да ничего, — мрачно сказал дядя Эйнар. — Не удивлюсь, если даже Сигрид разговаривает с такими же английскими интонациями, как ты. Но твою мысль мне из тебя, похоже, придётся щипцами вытягивать.       Мартин и сам уже запутался в хитросплетениях своих мыслей и несколько секунд ломал голову, что же именно он хотел втолковать дяде и зачем.       — А! — наконец вспомнил он. — Так вот, я о жизни! Как это ни странно, но выходит, что никакая литература не может с ней сравниться в полёте фантазии! Я прочитал очень много книг, но некоторые стороны жизни наша литература совсем не затрагивает…       — Например?       Мартин с тоской подумал о своём влечении к Гийому и попытался подобрать пример побезопаснее.       — Например, нигде не говорится, до чего же муторно работать в Министерстве! И какую там развели бюрократию! Везде, где речь идёт о нашей действительности — я не говорю, конечно, о всяких сказках, — везде старательно возводится образ идеального правления и идеальной жизни. А книги о любви? Ты знаешь, как я зачитывался романтическими историями в детстве — но на самом деле ничего такого нет! Никто не станет ждать любимого так, как Пенелопа, и никто не отдаст жизнь из-за любви. Во всяком случае, очень немногие. А мы воспеваем в литературе только исключительные случаи, никого не интересует проза!       Такого вдохновения от себя Мартин и не ожидал. Тем более о многом из перечисленного в своей речи он начал задумываться только сейчас. Ведь и в самом деле что-то в этом есть…       — Меня как автора и в самом деле не интересует… как ты говоришь, проза, — заметил дядя Эйнар. — Что интересного в том, что ты видишь каждый день? Литература для того и нужна, чтобы дарить человеку новые миры, это не пособие для историков, чтобы они изучали нашу настоящую жизнь. Но дело вот в чём. Иногда даже в самом, казалось бы, обыкновенном явлении можно заметить что-то уникальное. В этом и состоит самое главное искусство: найти в прозе поэзию.       — А мне надоела поэзия! — пылко воскликнул Мартин, стукнув опустевшей чашкой по блюдечку. — Она лжива!       Дядя Эйнар посмотрел на него в задумчивости.       — Если тебе так необходима проза жизни, — сказал он, — почему бы тебе не вспомнить о своей работе? Представь, вот читаешь ты книгу, а там пятьсот страниц как раз про этот ваш отдел по связям с иностранцами…       — Департамент международного магического сотрудничества! — торопливо поправил его Мартин. «Связи с иностранцами» породили у него в мозгу ассоциацию, явно не предусмотренную дядей.       — Пусть так, — согласился дядя Эйнар. — Неважно.       — Проза тоже разная бывает, — пробормотал Мартин. — Есть скучная, а есть… интересная. Захватывающая. Не отпускающая.       — Тебе ведь наплевать на проблемы наших потомков через пятьсот лет, так? — спросил дядя, проницательно смотря ему в глаза. — И ты даже не на то сетуешь, что тебе нечего почитать, как ты сказал, «прозаического». Ведь не в этом дело, я прав? Потому что если в этом… можешь современные маггловские книги почитать, их полно, и среди них наверняка найдётся то, что ты ищешь. Они пишут практически обо всём.       — Магглы пишут хорошо исключительно редко, — поморщился Мартин.       — Не отрицаю, — спокойно сказал дядя Эйнар, взмахом палочки убирая чайник и опустевшие чашки. — Точно так же, как и волшебники.       Мартин поднялся с места. Он не особенно был доволен тем, как повёл разговор — в глазах дяди он наверняка выставил себя полным идиотом, — но кое-что для себя Мартин всё же осознал, пусть они и не коснулись интересующей его темы.       Он всегда излишне романтизировал жизнь. Хватит. Надоело.       Сколько можно уже думать про этого Гийома?       Дядя Эйнар тоже встал, и Мартин сказал:       — Я, наверное, не буду больше тебя отвлекать. Большое спасибо за интересный разговор.       — Мартин, посмотри на меня, — внезапно сказал дядя.       — Что такое? — спросил Мартин несколько встревоженно.       — Твои глаза… — задумчиво протянул дядя Эйнар, вглядываясь в него пристальным взглядом. — Мне казалось, раньше они сияли ярче.       ***       Низкий деревянный потолок паба «Бешеная мантикора» был неровно освещён немногочисленными светильниками; внизу царил полумрак, и дальние углы скрывались в сероватой дымке. На прилавке стоял массивный бронзовый канделябр с тремя свечами. Народу было много, что неудивительно в субботний вечер. Некоторые даже специально аппарировали в Лондон из провинции, чтобы расслабиться: недалеко двое изрядно захмелевших волшебников громко скандалили с сильным валлийским акцентом — как понял Мартин, из-за права на общество молодой пухлой блондинки, которая только расцветала от склоки.       — Ещё по одной? — спросил его собеседник, волшебник в неприметной серо-коричневой мантии. И весь он был какой-то блёклый, несмотря на рыжеватые кудрявые волосы, которые едва прикрывали оттопыренные уши.       — Думаю, хватит, — помедлив, сообщил Мартин, хотя и не без внутреннего сожаления. От двух бокалов огневиски он и так расслабился — зато обнаружил, что забыл, как зовут этого… ну этого, что сидит рядом! Такое имя чуднóе, совсем не подходит к его ничем не примечательной внешности — но раньше он его точно где-то слышал… Бродерик? Нет, Бродерик — это брат Фредди. Вот незадача, у него всегда была хорошая память на имена! Пожалуй, действительно больше не надо огневиски…       — Как знаешь, — протянул не-Бродерик, облокотившись на столик. — Так чего ты там рассказывал? Я-то был уверен, что вы в Министерстве все с бумажками возитесь, бюрократы несчастные…       — Вот ещё, — неожиданно для самого себя фыркнул Мартин. — Наш отдел занимается этими… общемировыми проблемами.       — Да ну?       — Слышал про Карибский кризис в прошлом году? Эти идиоты магглы так могли шарахнуть, что и от нас ничего бы не осталось. — Собеседник кивнул, и Мартин продолжил загадочным тоном: — И как ты думаешь, что за отдел это предотвратил?       — Неужели ваш? — Уши словно бы оттопырились ещё сильнее.       — Ещё бы, — с важностью подтвердил Мартин, хотя на самом деле роль британского Департамента международного магического сотрудничества в упомянутых им событиях была примерно такой же, как у озёрных гриндилоу в основании Хогвартса. Видимо, огневиски уже давало о себе знать… А, ну и ладно! Разве не затем он здесь, чтобы совершить что-нибудь безрассудное? Тем более новый приятель посмотрел на него совсем по-другому — видно, зауважал!       Как же всё-таки его зовут? Балфур? Тьфу, это имя только на карточках от шоколадных лягушек и встречается… Билиус? Нет, и не Билиус. Но вроде бы что-то на «Б». Или нет? Представился он ему честь по чести, но было это уже больше часа назад… Мартин вдруг неожиданно обиделся на свою память за это маленькое предательство.       Мимо них к стойке подошёл красивый смуглый юноша, и Мартин вздрогнул: внешне тот напомнил ему Гийома. Нет, он решил ведь, что не будет больше думать о нём! Мартин рывком отвернулся от него к рыжеватому волшебнику, надеясь, что не покраснел.       — Вот вы там, значит, как… большой политикой занимаетесь…       Мартин нахмурился: ему послышалась издёвка. К тому же взгляд безымянного знакомца стал каким-то цепким, и Мартин ощутил странную взбудораженность.       — А чем же занимаешься ты? — спросил он, пожалуй, излишне резко — перекрикивая шум.       — Мартин, может, всё-таки ещё по одной? — расслабленно, словно нарочно в противовес его тону, предложил ушастый.       — А, Мерлин с тобой, давай, — махнул рукой Мартин.       Когда бармен принёс заказ — два бокала огневиски, — его собеседник продолжил разговор, хотя Мартин уже и не надеялся на ответ.       — Я журналист — так, статейки иногда пописываю. Слизень помог устроиться… Погоди, а ты с какого факультета? Слизерин?       — Да, — кивнул оживившийся Мартин. — Окончил в шестьдесят первом.       — Вот оно что… А я в пятьдесят пятом.       Мартин попытался подсчитать, сколько ему может быть сейчас лет, но мысли никак не могли сосредоточиться. Он отхлебнул ещё огневиски и в самый разгар мучительных усилий вычесть из пятидесяти пяти восемнадцать совершенно неожиданно вспомнил — Барнаба! Да, его зовут именно Барнаба — как того ненормального на гобелене, который обучал троллей балету!       Двое валлийцев неподалёку вдруг перестали орать, и стало непривычно тихо. И в этой тишине Барнаба, снова бросив цепкий взгляд на просиявшего Мартина, медленно положил руку ему на колено.       — По-моему, здесь становится небезопасно, — заметил он. — Видишь, эти двое придурков уже готовятся к дуэли? Эй, да не пугайся ты так. Лучше оглянись.       Барнаба убрал руку. Мартин, тщетно пытаясь унять бешено колотящееся сердце (дело было вовсе не в намечающейся дуэли — какая там дуэль, куда важнее, что замышляет Барнаба, правильно ли он его понял?!), обернулся. Что ему следует увидеть? Вот один из спорщиков с жидкой бородёнкой медленно, размеренно идёт к входу — считает шаги, понял Мартин. На лицах посетителей застыло волнение, а у некоторых — интерес. И только двое не обращали на скандалиста никакого внимания: юноша, похожий на Гийома, и разряженная девица рядом с ним.       — Здесь тебе всё равно ничего не светит, — констатировал голос под ухом. Значит, заметил тот взгляд… Ах, чёрт!..       Мартин напомнил себе, что должен стать решительнее, разом зачеркнуть прежнее… Огневиски помогло. Он развернулся обратно и посмотрел на Барнабу.       Вне всяких сомнений, он его понял правильно.       — Так пойдём отсюда, а то они ещё, чего доброго, друг друга поубивают, — ровным голосом предложил Мартин.       Барнаба с притворным сожалением вздохнул:       — Такой материал пропадает… Ну ладно, василиск с ним. Пошли, на улице аппарируем.       Мартин неловко выбрался из-за стола вслед за Барнабой. Только бы не показать, до чего он взволнован! Только бы не показать…       На свежем воздухе он немного отрезвел, и первым его побуждением было сейчас же попрощаться и отправиться домой. Однако… только этой ночью он упрекал себя в трусости. К чёрту всегдашнюю нерешительность!       — Куда?       — К тебе, — ответил Мартин.       Барнаба взял его за запястье, и они аппарировали.       ***       Мартин знал, что поступает неправильно. Барнаба так и не отпустил его. Они стояли перед лакированной дверью, Мартин почему-то долго и внимательно рассматривал золотистый глазок и медную ручку в виде львиной лапы. И всё-таки… Мартин покорно отступил и позволил Барнабе увлечь себя за порог.       Даже сквозь опьянение (не такое уж, кстати, и ощутимое: по крайней мере, входя в дом, он смог почти без запинки выговорить «антиаппарационный барьер»), Мартин осознавал, что, скорее всего, будет жалеть об этом. И дело было даже не в нарушении общественной морали: почти все слизеринцы принимали окружающие правила внешне, но не внутренне. Ещё в Хогвартсе он хорошо усвоил принцип — не попадаться. Однако и собственные его убеждения… ну, в общем, ясно, какие убеждения могли быть у романтически настроенного девятнадцатилетнего юноши. А здесь никакой романтикой и не пахло.       Они поднимались по лестнице, всё было замедленным до предела, будто резко уплотнилась окружающая среда. Мартин зачем-то замечал каждую ворсинку ковровой дорожки, будто надеялся запомнить её навсегда. Барнаба правой рукой всё ещё держал его запястье и нежно гладил большим пальцем тонкую кожу там, где она особенно чувствительна, а левой рукой жестикулировал, что-то рассказывая. Мартин слушал, как понижается и повышается тон его голоса, но совершенно не понимал слова, внезапно утратив способность воспринимать английский сленг. Вот эта бесконечная лестница с медными перилами закончилась. Они поднялись на второй этаж.       Но Мерлин великий, разве нет у него права на ошибку?!       Чего бы Мартин точно не хотел — это постоянно жить так, как жил он. Теоретически любимая, а на практике чуть ли не сразу опостылевшая работа — пять дней в неделю, с девяти до пяти. Теоретически возможная жена, без разговоров о которой обходится редкий день. И любовь — тоже только теоретическая. Мало что до сих пор у Мартина переходило в стадию практики, да и то зачастую не самое важное. И теперь, выбирая действие, а не бездействие, он чувствовал себя взбунтовавшимся капитаном, который решительно повернул штурвал, нарушив слаженный ход, и его корабль свернул с проверенного и скучного курса в полную неизвестность.       Оглядываясь назад, Мартин видел, что его прошлое — это время упущенных возможностей. Нет, так было не всегда. Ещё три года назад он, не задумываясь о последствиях, вёл войну с Барти Краучем — кто же знал тогда, что расплата не ограничится одной выволочкой от МакГонагалл? А впрочем, всё равно они не ладили настолько, что поросёнком больше, поросёнком меньше… Вряд ли бы это существенно что-то изменило.       А ещё примерно в то же время он состоял в клубе по изучению тёмных искусств, как бы пафосно это ни звучало в отношении горстки слишком уж любознательных старшекурсников. Теперь, конечно, и вспоминать об этом неловко: все эти запрещённые заклинания, зелья, подделка подписи Слагхорна на допуске в Запретную секцию… Конечно, они все тогда были идиотами. Но, по крайней мере, первоначальное любопытство к тёмным искусствам у него точно сошло на нет — чего, наверное, не случилось бы, веди себя тогда Мартин осторожнее. Что ж, и на том спасибо.       Не упускать возможности… хм, а что, если ему вправду стать писателем, как предлагал дядя Эйнар? Придумать себе персонажа, назвать его Ингмаром и описать то, что происходит с ним, Мартином, от его лица… Впрочем, нет, все догадаются, ведь Ингмар — это его второе имя. Ладно, назвать как-нибудь по-другому и придумать конец получше — может быть, и в жизни так получится…       Тут Мартин чертыхнулся про себя: похоже, он становится со всеми этими размышлениями порядочным занудой — да ещё и потенциальным графоманом. Одно дело — письма родителям писать, и совсем другое — книги… Странно как-то этот алкоголь действует. Может, он действительно почти протрезвел от свежего воздуха?..       Мартин вздохнул. Свет погас, и только в окне серебряным сиклем блестела луна. Интересно, ясное ли небо во Франции? Что, если сейчас Гийом смотрит на луну со своей невестой?..       Отвернувшись от окна, Мартин начал снимать мантию, не отрывая взгляда от силуэта человека, которого не любил. Ладно. Наконец-то это произойдёт. Он делает выбор.       «Ещё бы немного протянул, — мелькнула мысль, — и, чего доброго, в этом меня бы обскакал даже Роберт».       Вспыхнули свечи, ярко осветив середину комнаты, где стоял полуобнажённый мужчина, отбросив тени к углам и подоконнику, где всё ещё прятался Мартин. Мантия светлым пятном лежала на спинке кровати. Мартин изо всех сил удерживался, чтобы не оттолкнуть Барнабу, который в два шага преодолел разделявшее их пространство, залитое зыбким золотистым светом — совсем как у него в комнате! — и теперь Мартин ощутил жар его тела, услышал прерывистое дыхание, запах табака и алкоголя и ещё каких-то мужских духов. Мартин закрыл глаза, позволяя себя раздеть.       ***       Солнце, время от времени выглядывавшее из-за пелены светло-серых облаков, медленно подбиралось к полудню. Мартин сидел за столом в своей комнате и вымученно смотрел на всё ещё девственно чистый лист пергамента. Иногда с кончика пера срывались чёрные капли, но Мартин регулярно очищал лист заклинанием, тем не менее не предпринимая никаких попыток уберечь пергамент от дальнейших клякс.       Впервые в жизни он не имел представления, о чём писать — обычно слова сами приходили к нему, неуловимо и легко складываясь в красивые длинные фразы, которые ему оставалось только запечатлевать на бумаге. Но сейчас эта лёгкость как в воду канула, а отправить ответ Гийому было необходимо: он и так уже порядком задержался.       Наверное, дело было в том, что письмо — это тот же монолог, а обращать свои речи в никуда у Мартина всегда получалось плохо. До вчерашнего дня образ Гийома невероятно чётко стоял у него перед глазами, а сейчас он стал зыбким и призрачным, очевидно, не в силах соперничать с картинами вчерашнего вечера — яркими, реальными до отвращения, не желающими отпускать его. И Мартина это пугало. Стены его привычного мира начали рушиться, остановить это было никак нельзя, а самое главное, Мартин вовсе не был уверен, нравится ли ему то, что за стенами.       Он в очередной раз окунул перо в чернильницу.       «Дорогой Гийом!       Прости, но я действительно настолько занят, что…»       Нет, это никуда не годится. Отговорка на редкость слабая и даже беспомощная.       Мартин с досадой взмахнул волшебной палочкой, и пергамент исчез. Похоже, если ему и удастся сочинить что-нибудь такое, о чём он потом будет вспоминать без ощущения собственного ничтожества, это будет явно не в этот день.       Вчера он вернулся гораздо позже обычного, уже за полночь, и утром за завтраком он постоянно ловил на себе косые взгляды родителей. Впрочем, к его облегчению, никаких вопросов не было. Вечером к ним должны были прийти гости, и Кристофер с Сигрид говорили в основном о приготовлениях к приёму.       Мартин чувствовал, что начинает жалеть о своём вчерашнем решении, и после всех своих высокопарных размышлений о праве на ошибку это его злило. Он убеждал себя, что сделал правильный выбор, что всё прошло нормально, а главное, он получил опыт — но что бы ни говорил себе Мартин, отрицать то, что диссонанс внутри только увеличился, он не мог. Барнаба говорил, что регулярно бывает в том пабе по субботам, но Мартин знал, что не переступит больше порог «Бешеной мантикоры» ни в субботу, ни в какой-либо иной день недели. И от этого решения ему стало легче.       А на будущее лучше вообще ни в кого не влюбляться. Может быть, кто-нибудь от этого и становится счастливым и открывает сердце всему миру, но к нему, Мартину, это точно не относится.       В дверь постучали, и он вздрогнул.       — Да?       — Мартин, послушай, — показался в проёме Кристофер, — не мог бы ты отправиться в Лондон и купить что-нибудь… ну, такое, вроде гирлянд или лент? У твоей мамы сегодня явное стремление получше украсить гостиную.       — Она полностью полагается на мой вкус?       — Пожалуй, да. Она только высказала пожелание, что всё должно быть в серебристых тонах.       — Хорошо, тогда я сейчас переоденусь и пойду, — кивнул Мартин.       Ещё шесть лет назад, во время своего первого похода в Хогсмид, Мартин открыл для себя наслаждение ходить по магазинам и самостоятельно, а не под надзором родителей, покупать разные, как он тогда выражался, «интересные штуки». Причём предпочитал он почему-то маленькие, даже тесные лавочки, но обязательно такие, чтобы там нашлось что-нибудь неожиданное. Бывает иногда, что посмотришь на вещь и сразу понимаешь — это она, это именно то, что тебе нужно, хотя ты сам до последней минуты этого не подозревал. Мартин иногда с умилением вспоминал, сколько же всякого барахла они с приятелями покупали в школьные годы. Кое-что из этих вещиц украшало его комнату и сейчас, кое-что давно затерялось или было выброшено, как, например, статуэтка совы со светящимися глазами (свет глаз со временем становился всё более тусклым и через месяц совершенно погас) или летающая модель метлы в один фут длиной (детская игрушка, он давно уже из такого вырос). Теперь, правда, вместо «интересных штук» Мартин всё больше покупал одежду — ну и книги, разумеется.       Кстати, о книгах. Вчера утром он же подумал, что хорошо бы что-то купить… а, ну конечно, сборник заклинаний. Такие книги обязательно должны быть в доме. Мартин оценивающе посмотрел на стеллаж, нижняя полка которого была целиком заставлена толстыми томами словарей — удастся ли втиснуть ещё что-нибудь? Пожалуй, опять придётся немного расширять… Ходили слухи, что Слагхорн, собрание книг которого было достаточно обширным, только при необходимости восстанавливает его из небытия, однако Мартину такой способ не подходил. Он попробовал его в целях эксперимента на одной книге — после исчезновения та и в самом деле восстановилась, но когда Мартин раскрыл её, то увидел, что на протяжении всей книги повторяется одна-единственная строчка: «Find yourself in a looking-glass». (Он так и не смог это исправить и в конце концов купил другой экземпляр.)       Облачившись в свою любимую мантию переливчатого серо-голубого цвета и натянув перчатки (и плевать, что костюм парадный, сегодня всё же воскресенье), Мартин неожиданно для себя обнаружил, что пребывает в самом безмятежном состоянии духа, и даже мысль о письме, которое ему всё-таки следует написать, не омрачила его настроение. В конце концов, ровным счётом ничего страшного не произошло.       Он спустился в гостиную. Мать сидела в кресле, Мартин легко поклонился ей и вышел за дверь.       ***       Через некоторое время он решил, что поедет на свадьбу.       Все его неудавшиеся попытки сформулировать отказ в письме, все колебания, даже одержимое стремление прикоснуться к прозе жизни — всё это было не зря. Прошло несколько дней, и решение вызрело само собой: ехать надо. Мартин ходил на работу, общался с родителями и коллегами, иногда по вечерам гулял — но не в городе, а рядом с домом, и расстилающиеся поля, поросшие дроком, исчерченные на закате длинными тенями вздымающихся то там, то здесь куп каштанов и боярышника, успокаивали его одним своим видом и помогали полнее прочувствовать, что он живёт именно здесь: привязанность Мартина к дому в последние месяцы неотвратимо слабела. Апрель шёл, и дата свадьбы всё приближалась. У одной каштановой рощицы Мартин облюбовал и обустроил себе место, где каждый вечер он тренировался в заклинаниях, которые могли ему пригодиться и которые просто нравились, из сборника, купленного в Лондоне в то воскресенье. Письмо Гийому тоже было написано здесь.       В конце месяца он получил вести от дяди Эйнара: тот подробно рассказывал о задумке своего нового романа. Завязка сюжета заинтересовала Мартина: молодой писатель не признан обществом и пишет в стол, однако сила его таланта настолько велика, что его главная и любимая героиня, вначале существующая только на страницах романа, затем обретает плоть и кровь. Напоследок же дядя спрашивал, много ли глупостей его непутёвый племянник успел натворить «в поисках прозы».       «Да, ты угадал, — писал Мартин в последний день перед отправкой во Францию — билет на пароход уже лежал в его кармане. — Но это было необходимо. Я надеюсь, что усвоил урок. И знаешь, мне кажется, что и в жизни, и в литературе поэзия должна сочетаться с прозой в единое и гармоничное целое; ты, конечно, понимаешь, что я говорю не о форме, а о содержании. Этого я сейчас и пытаюсь добиться. В это время дописывается очередная глава моей жизни. Мудрецы-философы ещё с домерлинских времён спорят о том, какова доля участия в этом процессе именно нашей воли, я же, ты знаешь, обычно предоставлял идти своей судьбе так, как она идёт, и ни во что не вмешивался. Но теперь мне хочется отобрать перо у судьбы, уже занёсшей его, чтобы поставить точку, и… и поставить эту точку собственноручно. Невелика разница, скажешь ты. Возможно. Но эта разница есть».       Солнце закатилось, и в сумерках Мартин уже различал буквы с трудом. Погода стояла безветренная. Он зажёг свечу и оставил её висеть в воздухе так близко, что огонь согревал ему левое ухо. Чувство действительно прошло, и Мартин ощущал внутри странную пустоту, но пока не мог понять, приятно это ему или нет.       Вдалеке, в стороне дома, он увидел приближающийся женский силуэт. Мама. Наверное, в такую погоду ей тоже захотелось прогуляться.       «Да, и вот ещё что, — торопливо застрочил Мартин. — Твой сюжет в том виде, как ты его описал, напоминает мне танцовщицу на канате: красиво, но неустойчиво. С моей точки зрения, сюжет стоит строить не на песке удивительных совпадений, а на прочном фундаменте закономерности, а совпадения будут хороши как отделка, но не более того. Сакариус без ума от книг — так пусть именно в книжном магазине он во второй раз встретит Эльсе. Ну или что-нибудь в этом роде».       Когда он писал про книжный магазин, он вспомнил Фредди, а за ней почему-то Эйлин. По сути, Эльсе была создана из чернил, и образ Эйлин, представший перед его глазами, тоже оказался чернильно-белым: бледная кожа, чёрные волосы, чёрное платье и очень чёрные блестящие глаза.       «Возможно ли на самом деле встретить любовь, которую ты просто придумал?!» — ещё быстрее, совсем неразборчиво дописал Мартин, едва не разорвав пергамент острым кончиком пера.       — Мартин, — сказала Сигрид, которая уже подошла к нему. — Хватит уже здесь сидеть, ты простудишься. Пойдём ужинать.       Мартин задул свечу, одновременно скатывая письмо в плотный свиток, и одним движением поднялся на ноги.       — Ты уже решил, что подаришь своему другу? — спросила Сигрид.       — А как же! — гордо сказал Мартин. — Я ещё вчера купил зачарованный сервиз, который меняет расцветку в зависимости от дня недели. Продавец уверял меня, что по воскресеньям он особенно красив, но этого я, к сожалению, уже не увижу.       Внутренне Мартин уже приготовился получить новую порцию наставлений о необходимости скорой женитьбы — в конце концов, завтра он едет не куда-нибудь, а на свадьбу, — но, к его удивлению, Сигрид об этом не заговорила. Она сказала только:       — Не пойму, почему бы тебе не добраться туда, как все нормальные волшебники, порталом. Столько времени пропадёт…       Мартин принялся ей объяснять, что в том-то и дело, он хочет именно увидеть дорогу, прочувствовать путешествие в полной мере, к тому же пароход — это так интересно! Они уже шли к дому в сгущающихся сумерках, и Мартин вдруг подумал, как было бы здорово увидеть светлячков.       — Ты бы ещё на метле через Ла-Манш полетел, — наконец сказала Сигрид без обычной строгости, и почему-то в этот момент она напомнила Мартину своего брата.       — Лучше на гиппогрифе, — с улыбкой возразил он и, сжав письмо дяде Эйнару в кулаке, переступил порог вслед за матерью.       И в этот миг он понял, что до сих пор всё же побаивался своей поездки, не знал, как отреагирует, что почувствует… «Уже завтра я поставлю точку», — думал он, когда писал дяде. Но сейчас Мартин осознал, что всё прошло — наверное, эту точку он уже поставил.