чувства

Кайло уверен: если кто-нибудь об этом и знал, то был абсолютно обескуражен. Кайло убеждён: если кто-нибудь об этом узнает, то будет неотвратимо ошеломлён. Кайло ручается: он полностью, беззаветно, всецело восхищается Хаксом и, может быть, даже чуточку влюблён. Кайло боится, что это действительно кто-то узнает. Кайло смотрит на Хакса в своей неизменной маске, которая многим, в том числе и самому генералу, кажется глупой, ненужной, бесполезной, но точно не смог бы скрывать свой полный неподдельной привязанности взгляд. Кайло смотрит на Хакса и изумляется. У Хакса, несомненно, богатый словарный запас, и в порыве душевных смятений, ярости, недовольства, негодования, на которые выводит его Кайло, он, со стопроцентной уверенностью, может выдать длинную витиеватую гневную тираду, отдающей всей палитрой эмоций где-то в рёбрах, но Хакс лишь хмурит неприлично рыжие брови и поджимает бескровные бледные губы, показывая всю скверность своего настроения. Держит осанку, но Кайло знает, — за спиной он раздражённо сжимает руки в кулаки, ощущая дискомфорт от натянувшейся ткани перчаток. Не может себе позволить. — Всё это глупость, Рен, а ты — идиот. У Хакса красивые холодные глаза. Кайло может подбирать кучу эпитетов, синонимов, описывая их: колкие, глубокие, равнодушные, безразличные и так далее по кругу. Но Кайло никогда не забудет, что плескалось в самой радужке, когда он, лежа в беспамятстве на жёсткой койке, перебинтованный, сотрясаясь от жгучей лихорадки, сжимая зубы до мерзкого скрежета из-за разливающейся лавой боли по всему телу, в моменты просветления разлеплял слипшиеся дрожащие ресницы и видел перед собой взгляд, насквозь пропитанный неподдельным беспокойством. Заботой. Быть может, страхом. А быть может, это просто так привиделось трепыхающемуся в бреду Кайло. Но в этот миг ему показалось, будто о нём думают с такой печалью и любовью, что хотелось откинуть одеяло, немедленно, немедленно подняться на ноги и, измеряя тяжёлыми шагами небольшое помещение, прочувствовать всё тщательнее, интимнее, схватить чужое лицо большими неуклюжими грубыми руками, взглянуть в глаза напротив и попросить прощения! Только Кайло не сумел, не смог, не нашёл в себе сил, повёл больным плечом и закрыл глаза, слыша чужой громкий (не разочарованный ли?) вздох. Кайло, несмотря на проведённую в космическом пространстве большую часть своей жизни, повидал достаточное количество рыжих. И Кайло был убеждён, что у всех них есть веснушки на всём теле, но, встретившись с Хаксом, тот порушил, казалось, едва ли не всё его представление о чёртовом мире. Его волосы дразнили яркой рыжиной, а лицо было абсолютно чистым, бледным (однако от того не менее желанным, к сожалению). Кайло не видел человека, который был бы настолько предан и всецело, тотально погружён в свою работу, в своё дело, так, словно кроме этого ничего более не существует: ни реальной жизни, ни биологических потребностей, ни, крифф, банальных потех. Хакс всегда засиживается в своём кабинете допоздна, участвует во всех собраниях, сборах, всегда читает отчёты и копается в огромном количестве бумаг — на какой чёрт они ему вообще сдались! Хакс часто что-то рассматривает на своём датападе, останавливаясь просто посреди каюты, и Кайло, заглядывая через плечо, легко целует его, хмурится, тоже в любопытстве взирает в экран:  — Ужасно. — Мне тоже не нравится. Иногда Хакс не спит более трёх суток, и тогда на бледной коже под красными распухшими глазами выступает отчётливая, яркая, отпугивающая синева, на белках расползаются чёткие-чёткие алые линии, будто капилляры вот-вот лопнут, а руки и почти прозрачные губы напряжённо подрагивают. В такие моменты Хакс часто курит, становится вспыльчивее, на его языке оседает мерзкая горечь, и целоваться с ним ужасно, омерзительно, тошнотворно. Сначала Кайло пытался выражать своё недовольство, порываясь выкинуть чужие сигареты, но Хакс лишь смотрел исподлобья грузно, высказывая своё мнение насчёт этих угроз. — Пальцы вырву. Кайло знает, что это пустые слова. И всё же. — Эгоист. Обо мне не хочешь подумать? Знаешь, Хакс- Хакс в ответ затянулся сильнее обычного, и серый табачный дым полетел прямо Кайло в лицо, а затем и пара-тройка едких, желчных слов. У Хакса и правда кожа такая же тонкая и чувствительная, какой кажется. Стоит Кайло сильнее сжать пальцы, через некоторое время появляются синяки, некрасивые, болезненные, но так похожие на чёртов космос, который не только вон там, снаружи, но и на чужом теле. Хакс, кажется, на такую особенность внимания не обращает, скрывая всё за слоями одежды, а Кайло, лёжа в чужой постели, смотрит, смотрит внимательно, касается, гладит нежно, целует сухими губами чужие предплечья, колени, рёбра, плечи, ладони, лопатки, бёдра. Хакс не часто, но в какие-то особые порывы молчит. Кайло невольно забирается в его голову, легко, непринуждённо, не углубляясь, и тут же обжигается о целый рой мыслей, засоряющих чужой разум. Они кружатся, настойчиво, назойливо, бьются о черепную коробку, разбиваются друг о друга и слепляются во что-то единое, тёмное, такое, будто это можно ощутить: слизкое, противное, поглощающее. Кайло смотрит на Хакса в ожидании, но тот лишь раздражённо дёргает уголком губ и говорит: — Всё в порядке. Хакс вечером отправляет Кайло к себе, закрывает дверь перед чужим носом. У Кайло внутри внутренности скручиваются от каких-то непонятных чувств и эмоций, а уже ночью он, специально прислоняясь своим потешным ухом к стене, прислушивается к звукам по ту сторону. И Кайло клянётся, что слышит чужое тихое-тихое шмыганье, а в грудной клетке колеблется нечто болезненное и мучительно. Кайло, чувствуя дежавю, вскакивает с кровати, кусает щеку изнутри, мечется из стороны в сторону, чтобы одну боль заглушить другой, не такой сильной, не понимая, точно не зная чем помочь и как облегчить чужие страдания. Засыпает в беспокойствах Кайло только ближе к утру, раздражённый, совершенно недовольный собственным бессилием. На следующую ночь Хакс гладит его родинки на лице кончиками пальцев, облизывает опухшие от осторожных поцелуев губы, смотрит из-под трепещущих светлых ресниц и даже пытается улыбаться! Миллисент радостно мрявкает где-то под боком, и Кайло кладёт ладонь ей на голову, ероша яркую рыжую шерсть, та выворачивается тут же, спрыгивает на пол, уходит. Кайло может залезть к Хаксу в голову, может прочитать всё, что его тревожит, о чём он беспокоится и что не даёт ему спать по ночам. Но Кайло просто утыкается своим длинным носом Хаксу в плоский живот, щекой осторожно прижимается к груди, долгое, бесконечное молчание слушает биение чужого сердца, сдавленно бормочет что-то совершенно точно недовольное и предлагает сбежать на далёкую-далёкую планету. Хакс касается его спутанных волос тонкими пальцами, перебирает, смотрит беспристрастно, а затем вздыхает и… смеётся коротко, будто задушено. — Глупости всё это, спи. И Кайло отчётливо понимает, что никакие не глупости. Хочется возразить, встряхнуть за плечи, крикнуть, словно в том самом бреду: «Нет же, нет!»; целовать руки и снова, снова просить прощения за свои чувства, эмоции, за свою слабость. За засевшую глубоко в чужой душе тоску. Но Кайло лишь послушно закрывает глаза.