Это я

      

сейчас

                    Менеджер Лю встречает его в аэропорту. Смотрит на него добрых минут пять, а потом с невозмутимым видом доводит до сведения:       — Выплатишь неустойку.       Ибо знает этот взгляд. Укоризненно-осуждающий, в какой-то мере даже немного сочувствующий, — только сочувствия ему не хватает в последнее время — он напоминает о том времени, когда люди старше по возрасту или же положению могли иметь над ним власть.       Страшное и горькое время, оставившее в сердце огромный рубец.       Но Ибо больше не двадцать два, он не зависим от агентства, партии или же покровителей; тот наивный в какой-то мере мальчик умер, лишившись чего-то важного для себя. Когда под ногами хрустят осколки собственного сердца, а перед тобой толпа зубоскалящих хищников, единственное, что возможно, — зубоскалить в ответ.       И как показывает время, у него это получается просто отлично.       Ибо садится в машину молча, игнорируя пристальный взгляд менеджера. В салоне пахнет легкими пряностями, тепло и не так сыро, как снаружи — дождь в это время года совершенно обычное дело, но к холоду, что преследует это явление природы, Ибо так и не смог привыкнуть.       Сколько бы лет ни прошло, ему всегда будет холодно.       — Ты похудел, — замечает менеджер Лю Цюань, заправляя прядь волос себе за ухо. Ибо вскидывает на нее взгляд, пожимая плечами, — похудел так похудел, чего уж теперь, думается ему, но она, видя его равнодушный взгляд, спешит пояснить: — Это хорошо.       Ибо кивает. Говорить совершенно нет настроения. В самолете поспать удалось лишь в последние два часа полета, отчего он немного сонный и заторможенный, даже слегка голодный. От этого всего взгляд его глаз больше обычного похож на враждебный, чем на безразличный или же выражающий какую-то другую эмоцию.       — Почему вы тоже здесь? — спрашивает он, как только в салон садится его второй менеджер. Они одинаково похожи и непохожи одновременно, и первое время Ибо жутко путался, когда кто-то из них говорил или что-то делал. — Разве что-то случилось?       Лю Шень хмыкает. Лю Шеня, в отличие от Лю Цюань, Ван Ибо нанял по дурацкой прихоти и на зло главе YH Entertainment — лицемерная сучка, как обозвала ее Лю Цюань в порыве гнева, должна была поплатиться за свои грехи, и второй менеджер этому хорошо способствовал.       Особенно, когда Ибо решил выйти на мировой уровень.       Китайская индустрия сдавливала удавку на его шее, все меньше и меньше позволяя делать то, что хочется: сначала отобрали занятия по скейтбордингу, потом танцы, и к концу первого года у Ибо были лишь роли в дорамах и полнометражных фильмах да роль ведущего Day Day Up по-прежнему числилась за ним.       Условно.       Выпусков становилось все меньше и меньше, в эфир выходило больше современных и правильных программ, и, если честно, Ибо не испытывал пустых надежд, что что-то может измениться.       — Это индустрия развлечений, — говорит ему Ван Хань, пожимая плечами. Он смотрит в зеркало и поправляет бабочку. Ибо цепляется за нее взглядом — красная, аккуратная, она слишком яркая для образа Ван-лаоши сегодня, раздражает неимоверно. — Ничего не вечно в ней, Ибо. Поколения сменяются, а она — подстраивается.       Ибо согласно кивает. Ком в горле мешает говорить, он отводит взгляд в сторону — от яркого цвета режет глаза, и ему будто бы нечем дышать. Ибо сжимает в кармане точно такого же серого пиджака, как и у всех его коллег, ставший теплым металл. Он впивается в ладонь, чуть царапает, заставляя его разум очиститься — Ван Хань смотрит на него понимающе, чуть улыбаясь, сжимает плечо в ободряющем жесте, а потом…       … резкий рывок вырывает Ибо из воспоминаний. Он промаргивается, потеряно осматриваясь: Лю Цюань не сдерживает ругани, потирает ушибленное плечо, а Лю Шень собирает разлетевшиеся по салону бумаги.       — В норме? — интересуется он, дожидается кивка, а потом обращается уже к водителю: — Что там такое?       Водитель извиняется, что-то пытается объяснить — Ибо не слышит, вновь отгородившись за темными линзами очков: солнца нет, но привычка носить их вместе с маской — она, кажется, не покинет его никогда.       Ибо поворачивает голову в сторону, рассматривая проносящиеся улочки. В собранных в низкий хвост волосах отчетливо блестит серебро заколки.       Остаток пути проходит в молчании.                            

****

      

тогда

             Черный фатин, если честно, ужасно неудобен. Мало того, что электризуется, так еще и липнет к телу. И нижняя юбка из шифона нисколько не спасает, а лишь усугубляет — липнет тоже, будто бы намазанная чем-то, сковывая движения. Ибо ужасно неудобно, у него все чешется, и хочется стянуть с себя это безобразие в золотом обрамлении кружевных листов, — или что это такое? — но.       Ни за что.       Первое правило шоу-бизнеса — всегда держать лицо, даже если игра проиграна.       Игра — контракт — лишь только начинается, а Ибо уже готов объявить капитуляцию. Потому что когда Лю Шень говорит ему о том, что есть просто «бомбическая возможность утереть нос всем недругам-другам, Ибо, это шанс выйти в тренды и на запад!», то Ван Ибо соглашается, не раздумывая.       И вот теперь он здесь. В студии на окраине Пекина — сомнительный район, думает он, но вслух ничего не говорит, — фотограф-иностранец, хоть и знаменитый, но жутко раздражающий — Ибо не приходилось еще с такими работать — и образ, что ему приходится рекламировать — Боги милосердные, хуже не придумаешь.       Лю Цюань, узнав об этом, скептически поднимает брови, но сохраняет молчание. В отличие от своего коллеги она трезво оценивает ситуацию, подсчитывает в уме убытки и последствия, но не отговаривает.       — Пошлем гомофобный Китай к черту? — Ибо поджимает губы и не может сдержать смешка. — Вы понимаете, что можете потерять работу? Оба.       Менеджеры кивают, говорят что-то еще — между собой, переглядываясь и сразу же утыкаясь в телефоны, даже ругаются, но все остается по-прежнему.       В воздухе отчетливо пахнет паленым, Ибо думает, что его карьере конец — да и плевать, проносится в голове, потому что больно, невыносимо больно и невозможно не думать о том, что пришлось потерять. И если это — цена, то Ибо готов ее заплатить.       — Готовы? — интересуется фотограф, и Ибо кивает, выныривая из воспоминаний, как из-под толщи воды. — Тогда начинаем.       В помещении жутко жарко, Ибо задыхается, отросшие волосы липнут к шее — влажные, начинают завиваться, он убирает их с плеча, оголяя шею. Холодный воздух приятно холодит, и Ибо сдерживает порыв застонать в голос, кусая губы.       — Господин Ван! — тут же налетает на него гример. — Помада смажется.       Да мне плевать, думает Ибо, облизывая пострадавшие губы — сладко, слегка липко и странно; он уже делал подобное, но вкус обычно не чувствовался, а тут…       Блядский контракт, вздыхает Ибо, расправляя плечи. Гример поправляет ему макияж, что-то бормочет себе под нос — наверное, что-то о глупости моделей, он тоже иностранец, по-китайски понимает два слова или же три, и думает, что Ибо его не понимает, вот и бормочет всякое.       Ну и пусть.       Ван Ибо в общем-то все равно.       Он здесь пришел зарабатывать деньги, и если кому-то хочется нарядить азиатскую модель мужского пола с андрогинной внешностью в женские тряпки — так, сколько вы там платите? Повторите, пожалуйста, я не расслышал.       Хотя, конечно, не в деньгах дело.       Ван Ибо смог бы прожить и без этого фарса, но загнобленное чувство справедливости и яростное желание отомстить встают на первый план, совершенно не смущаясь.       Обо всем остальном Ван Ибо старается не думать.       Работа без лишних мыслей — самое лучшее. Вот Ибо и работает.       Не думает он, когда десять часов спустя остается практически один в гримерке — стафф и дополнительный персонал заняты на площадке, решают и обговаривают последние штрихи. Оба менеджера здесь, хотя один из них точно должен быть в агентстве. Но Ибо нет до этого дела, почему они тут.       Зеркало перед ним — в полный рост, самое обычное, отражает немного искаженно; Ибо смотрит на себя — вид нелепый: широкие плечи, лицо как лицо — накрашенное лишь слегка, чтобы подчеркнуть глаза и губы, глаза словно бы пустые и платье — Ибо тошнит.       Кому-то его образ может запасть в душу, но самого Ибо воротит от подобного.       «Тебе нравится, — шепчет внутренний голос где-то глубоко под кожей. Ибо отрицательно машет головой, прическа портится окончательно, а голос продолжает: — Нравится то, что ты чувствуешь».       Ибо трясет, рвет на части: кусок за куском, до самых костей — скелет отражается в зеркале, уродливый и пугающий, с огромными, по-настоящему живыми глазами — Ван Ибо в ужасе. Будто бы ему снова десять, и отец застал его за тем самым, постыдным: мамин пиджак был красивым, пуговицы на нем так переливались, завораживая маленького Ибо, что тот не мог удержаться — как только мама ушла, оставив его одного заниматься, он не выдержал и взял в чуть дрожащие руки так влекущую его вещь. Шелк под пальцами ощущался так правильно, нежный, гладкий и необыкновенно притягательный, мягкий-мягкий на ощупь, и у Ибо так заболело в груди, что перехватило дыхание.       Он смотрел на себя в зеркало, как прям сейчас, и не мог отвести взгляда.       Глаза — большие и блестящие в тусклом дневном свете — на детском лице, в них столько счастья, что не собрать руками. Ибо и собирал — бережно, осторожно, прижимая к самому сердцу, пока грозный и полный ярости голос отца не прервал.       Было больно.       «Но тебе нравилось, — тихо-тихо на ухо, отчего по телу возникает крупная дрожь. — Это было приятно, прекрасно, счастливо, да?»       Да, хочется сказать ему, но он обрывает себя. Кусает губы — больно, до крови, чувствуя ее привкус во рту. Дышит глубоко, сжимая кулаки в полном бессилии.       И молчит.       Не думает.       Проще всего — спрятать, глубоко-глубоко, в самые дальние уголки сознания. Там темно и никто никогда не найдет, пока сам не вытащишь. Вряд ли Ибо хочет показать кому-то нечто подобное — осудят же, знает он, не примут, потому что так — неправильно.       Ибо не хватает воздуха.       Он пытается дышать, открывая рот, но легкие будто бы не работают. Застыли в одном положении, как сломавшийся механизм — разве ты сам не сломан? — без возможности как-то починить себя.       — Сосредоточься, почувствуй, — слышит Ибо, закрывая глаза. Голова кружится, мир вокруг ходит ходуном, теряет очертания, заменяясь вязкой субстанцией, и единственное чего хочется — упасть в его объятья, лишившись всех чувств. — Почувствуй его, Ибо, просто попробуй. Почувствуй свой кислород.       Это сложно.       Всегда сложно.       Панические атаки — дело привычное в шоу-бизнесе, и нет ничего удивительного, что у Ибо они есть. Ну, точнее — были. Он давно позабыл, что это такое — чувствовать, как по телу проносятся стремительным потоком паника и ужас, от которых нет возможности двигаться. От которых лишь хочется забиться в самый темный угол гримерки и никогда не выходить. От которых…       — Господин Ван?       …от которых ночами снятся жуткие кошмары. После них у Ибо всегда проблемы со сном и восприятием реальности. Она кажется вычурно неправильной, непривычной настолько, что отторгает его — Ибо трясет, он теряется в пространстве между «правильно» и «неверно», как слепой котенок тычется мордой в материнский сосок, пытаясь найти себе пропитание. Достичь тепла, окунуться в заботу, но натыкается всегда на глухую стену отчужденности.       — Господин Ван!       Его трясет все сильнее.       Мысли в голове кружат и кружат, как дикое воронье. Клюют, словно падальщики. Тормошат как куклу — Ибо действительно кукла, не так ли, почему ему только сейчас становится понятно?       Будто бы пелена с глаз сорвана.       Только толку в этом — никакого. Если бы она помогла ему вдохнуть — сделать один единственный вдох, чтобы почувствовать себя лучше, чтобы он мог снова думать — это он, всего лишь он и никто другой, — но она не помогает.       Ван Ибо по-прежнему не может дышать.       — Ибо! — его трясут, холодные руки, что сжимают оголенные плечи, достаточно сильны. — Ибо, посмотри на меня!       Он слушается и переводит — Лю Шень рядом с ним, он спокоен и собран, глаза менеджера словно омуты, завораживают и притягивают, заставляя сосредоточиться только на них.       — Дыши, — говорит он ему. — Дыши, черт тебя подери. Цюань, воды дай!       Ибо заторможено кивает. Лю Цюань открывает ловким движением бутылку воды, подносит к его губам, пытаясь напоить как маленького. Ибо берет бутылку сам, пальцы дрожат, вода расплескивается вокруг, капая на злосчастное платье, но, если честно, ему все равно.       — Так не пойдет, пацан, — Лю Шень отходит от него. — Еще ничего не началось, а ты уже сдаешь назад. Слабакам не место в шоу-бизнесе, ты же в курсе? — он дожидается слабого кивка на свои слова. — Так вот, слабаки, которые наматывают сопли на кулак и закатывают истерики — они, поверь, плохо заканчивают. Где-то в канаве, так и не добившись славы и признания. Хочешь также? Европа — не Китай, ей плевать, кто у тебя за спиной — да хоть сам Господь Бог! — если ты налажаешь, а ты лажаешь, поверь, — Лю Шень закатывает рукава рубашки и выдыхает, — и если ты налажаешь, то никому не будешь нужен. Тебя сметут.       Будь Ибо в нормальном состоянии, он бы ни за что не позволил ему так с собой разговаривать. Но у Ибо, у того самого Ван Ибо, который с самого детства вертится в этой индустрии, самая настоящая паническая атака. Поэтому менеджеру сходит подобное с рук.       — Я справлюсь, — хрипло заверяет его Ибо. Голос слабый, едва слышный. Менеджер щурится, всматриваясь в его лицо, будто бы ищет подтверждение. Вряд ли сейчас сможет найти его — на лице Ибо, бледном и застывшим в одной эмоции, ничего не отражается.       — Шень-гэ, — подает голос его коллега. — Ты боишься?       Лю Цюань вызывает в Ибо восхищение. Своим спокойствием, какая бы ситуация ни происходила на ее глазах. Иногда он думает, что Лю Цюань даже бровью не поведет, если перед ней кто-то будет расчленять труп или же совершать половой акт.       Вот и сейчас, словно бы не замечая ничего и никого рядом с собой, она обводит нечитаемым взглядом сидящего на крохотном диване Ван Ибо и коллегу, а потом возникшую тишину нарушает ее голос.       — Если ты боишься, — пожимает плечами женщина, — то уходи.       — При чем здесь это?       Ван Ибо тоже не понимает. Его все еще потряхивает, но уже не так ощутимо. Мир превратился в привычное серое полотно, мысли утихли немного, а воспоминание из детства снова надежно заперто.       Ибо не стыдно. Чувство, что он испытывает, имеет совершенно другое название, но произносить его вслух все еще тяжело. Поэтому он и молчит.       — Потому что все твои слова — пустота, — поясняет Лю Цюань. Она наклоняет голову чуть в бок, отчего заколка в ее волосах издает тихий приятный звон — Ибо цепляет ее взглядом, совсем крошечную, с подвесками, и сглатывает.       Господи-Боже, дышит он, машинально касаясь собственных волос. От легкой и простой прически уже ничего не осталось — волосы полностью растрепались, заколка съехала на бок, и, подцепляя ее пальцами, Ван Ибо ощущает легкую боль. Морщится, оттягивая ее на себя, отчего несколько прядей тянутся вслед, а потом и вовсе Ибо застывает, не решаясь вдохнуть.       Не она.       Воздуха в легких снова стремительно не хватает, он делает вдох — грудь обдает жаром и спазмами, кислород пульсирует в крови, гоня ее по венам-проводам, как электрический ток.       Отрезвляет.       Заставляет вспомнить.       Ван Ибо помнит.       — Извините, — тихо произносит он, вклиниваясь в дискуссию собственных менеджеров. Они переводят на него взгляды, и Ибо спешит добавить: — Больше не повторится.       Врать — самое последнее и постыдное, что вообще возможно. Но Ибо знает точно: в его словах чистая правда.       Потому что, как гласит второе правило шоу-бизнеса: спрячься ото всех.       Ван Ибо помнит его так хорошо в этот момент, что вмиг становится неважным — ни платье, ни образ, ни собственные чувства. Все вокруг — одно сплошное «надо», потому что, если честно, он так устал жить по установке, когда даже в туалет приходится ходить по расписанию.       Хватит, думает он, я способен это преодолеть.       В кармане фирменного пиджака, что Ибо надевает полчаса спустя, тихо звенит напоминание.              

****

             

сейчас

      В пекинской квартире тепло и абсолютно нет уюта. Ибо до сих пор не понимает, зачем он оставил ее, если больше не живет в этой стране.       Наверное, привычка. А от них так тяжело избавляться.       На часах три часа ночи, ему бы поспать хотя бы еще часа два, но сна — ни в одном глазу. Возможно, сказывается смена часовых поясов, но за последние четыре года Ибо привык к такому, поэтому считать причиной его бессонницы подобное — глупо, наверное.       Ибо садится на шпагат, чуть потягивается. Майка из простого хлопка и без вычурных принтов задирается, оголяя живот. Пот стекает по спине, лицу, заставляя волосы завиваться и лезть ему в глаза. Он утирает шею лежащим совсем рядом полотенцем — тянется к нему, благо растяжка позволяет. Мышцы приятно тянет, Ибо расслабляется и почти упускает из виду зазвонивший телефон.       Пару секунд он смотрит на экран смартфона, не понимая, а потом, ухмыльнувшись, в самый последний момент все же снимает трубку.       — Гэгэ, — почти мурлычет он в трубку. На другом конце слышится шорох и тяжкий вдох, заставляя Ибо улыбаться и продолжить: — Соскучился по мне? Так быстро?       — Ибо.       В голосе, таком тихом и уставшем, он может почувствовать немой укор. Предупреждающие нотки лишь добавляют остроты, заставляя Ван Ибо тихо хмыкнуть. Игривость из тона никуда не девается, но он, как приличный человек, пытается быть серьезным:       — Три часа ночи, Чжань-гэ. Я же сплю.       Сяо Чжань ничего не говорит. Ибо шумно выдыхает, выходя из положения — чуть меняет угол наклона, застывая в напряженной позе. Мышцы растягиваются, наполняя тело приятной истомой, дыхание становится чуть прерывистым — Ибо прогибается в спине, а затем ложится корпусом на ногу, прикрывая глаза.       — Чем ты там занят?       Губы непроизвольно растягиваются в улыбке.       Слышишь же, да? — Определенно слышишь, Чжань-гэ.       Ибо снова тихо хмыкает, не спешит отвечать. Лишь усиливает амплитуду вдохов, заставляя собеседника на том конце напряженно свести брови у переносицы и закусить губу — Ван Ибо знает: Сяо Чжань сейчас полностью охвачен любопытством, и ему жизненно необходимо узнать, чем же таким может быть занят Ван Ибо в три часа ночи, раз дышит так.       — У нас разговор в пустоту? — интересуется Ибо, прикрывая глаза. Перед ними тут же встает образ собеседника: Ибо знает, что у того сейчас вечер и он, скорее всего, находится в офисе, а значит, разговаривать ему не очень-то и удобно.       Очень интересно.       Это подстрекает его на более смелые действия.       — Нет, — отвечает Сяо Чжань, и голос того на ноту ниже, более глубокий и проникновенный. Ибо облизывает пересохшие губы, чуть задевает нижнюю зубами, — дурацкая привычка, от которой все никак не избавиться, — когда слышит: — Я звоню узнать, почему ты не забрал свои вещи.       Слова проникают в разум болезненным толчком. Ибо переводит дыхание, нисколько не сбиваясь с ритма — приподнимает бедра, вытягивая ногу еще сильнее, слушая своего собеседника чуть отстраненно. Чтобы застыть в позе на добрых пять минут, как и положено.       — Я же сказал, что остаюсь. Так зачем?       Сяо Чжань молчит с минуту — мучительную, долгую минуту, в течение которой у Ван Ибо в груди расцветает бутон сомнения. Ибо обрывает его, сминает в руках и выбрасывает прочь — хватит, хватит, устал уже.       — Не в моем доме, — поясняют ему будто неразумному. — У тебя есть свое жилье.       — Да, — соглашается Ибо. — В Пекине.       — Бессмысленный разговор — я кладу трубку, — Ибо слышит шорох и тихий скрип — видимо, Сяо Чжань встает. Наверное, подходит к панорамному окну, что за спиной, всматривается в город и линию горизонта — как раз начинается закат. Матовая кромка солнца расплывается, лопаясь подобно желтку в яичнице, когда его задевают случайно вилкой: ярчайшие апельсиновые разводы по безликому полотну застывших высоток, блики чуть ослепляют, отражаясь от стеклянной поверхности — Ибо видел это так часто в последнее время, что может воспроизвести по памяти каждый миг.       Неимоверно красивая картина — Сяо Чжань в закатном свете, облаченный в строгий костюм. Пиджак — небрежно на спинке стула, рубашка чуть смялась, рукава закатаны до локтей, открывая выступающие вены. Тонкие, хорошо видные в лучах закатного солнца, по которым так и хочется провести пальцем, едва-едва касаясь кончиками. Ибо смотрит на них, неотрывно, чувствуя, как внутри все медленно догорает в болезненном огне; томится и иссушается, будто бы под лучами безжалостного солнца пустыни, его выдержка и рассудок.       Ван Ибо выдыхает — с шумом, не сдержав едва слышного стона, — и распрямляется. Сводит ноги в исходном положении, подрагивает, а потом отвечает:       — Это ты мне звонишь.       Воздух разгорячен, тяжелый и вязкий. Окутывает Ибо в плотный кокон, будто бы вместо преграды к неизбежному — желание, пока еще слабое, охватывает все тело, заставляя его мысли метаться в хаотичном потоке, представляя.       Нелепо, Господи-Боже, думает Ван Ибо, проводя по взмокшей шее ладонью. Задевает волосы, морщится — чуть спутанные, они тянутся вслед, и он думает, что состричь их — не такая уж плохая идея.       — Так зачем Сяо Чжань звонит мне? — вновь тянет Ван Ибо, мурлыча себе под нос. Как сытый и довольный кот, будто бы в этом есть нечто сокрытое и важное. — Если выразить недовольство по поводу моих вещей…       — Разбросанные по комнате чулки меня не интересуют, — перебивает его Сяо Чжань, и Ибо не сдерживается — тихо смеется, запрокидывая голову. Сяо Чжань с шумом выдыхает, будто бы раздражаясь, но на самом-то деле… Ибо знает.       — Лгать нехорошо, Сяо-лаоши.       Сяо Чжань в ответ издает неуклюжий звук — то ли смешок, то ли хриплое возмущение, — принимая поражение. Ибо будто бы наяву видит, как тот растягивает губы в ленивой и искренней улыбке, как в уголках глаз собираются маленькие морщинки и как блестят его глаза.       Ибо хочет коснуться его лица, почувствовать эти морщинки под собственными пальцами. Хочет сцеловать эту немного смущенную улыбку, хочет-хочет-хочет…       Дыхание перехватывает. Мир будто бы блекнет, теряя все краски. В ушах шумит собственное сердце, глухо и так бухает, будто бы остановится. Руки у Ибо становятся влажными, испарина снова покрывает лоб, а внизу живота ощутимо тяжелеет.       — Но я тоже скучаю, — почти неслышно говорит он. Ощущает, как от собственных слов у него внутри все разрывается — сам Ван Ибо распадается на части в студии, сидя на полу, что не собрать; умирает и дуреет от собственной смелости и дерзости, забываясь на мгновение. — Очень.       И потом, будто бы стыдясь, прерывает звонок. Утыкается лбом в согнутые ладони — телефон с тихим стуком выскальзывает из ослабевших пальцев и падает куда-то под ноги, и Ибо шумно дышит, открыв рот.       Чувство в груди растет, причиняет неимоверную боль, словно бы в сердце загнали кол. Как в тех самых сюжетах про вампиров и нечисть. Ибо даже может ее увидеть: вязкая, густая, почти черная, она расползается уродливым пятном под его ногами, пачкая.       Любовь, думает Ибо, это очень больно.       А в свете люминесцентных ламп отчетливо блестит в волосах серебро.              

****

      

тогда

             Потоки холодной воды приводят его в чувство.       Ужас постепенно сходит, но тело все еще дрожит. Разум понимает, что это всего лишь обратная сторона шоу-бизнеса, и нет ничего удивительного в том, чтобы быть облитым краской — Ибо старается не думать о произошедшем.       Не получается.       Сложно сосредоточиться, когда перед глазами растерянное лицо Сонджу и его расширенные в ужасе глаза. Ибо и сам не может двигаться — движения скованны настолько, словно он парализован. В ноздрях стоит противный запах масляной краски — густая, необычайно яркая, она стекает по коже, заставляя самые сокровенные страхи из глубин сознания окружать Ибо плотным кольцом.       Будто бы заклеймили.       Внутри него все полыхает от чувства, давно позабытого еще в детстве: оно решительно сметает все воздвигнутые маленьким Ибо преграды, забираясь прямо под кожу, растворяясь в крови, словно бы сахар в воде.       Воспоминания — мучительные, страшные, даже немного глупые и болезненные — никак не выкинуть из головы. Они мелькают разноцветным калейдоскопом у него перед глазами, заставляя его переживать снова и снова те ужасные события.       Крики и ругань, непонимание, отрицание и непринятие — Ибо снова стоит посреди гостиной, дрожа так сильно и рыдая навзрыд, что у стоящей в метре матери останавливается сердце; почему-почему-почему-почему — лишь эти слова в голове, в самом сердце маленького Ибо, но отец непреклонен и распаляется с каждым всхлипом еще больше.       Утри слезы, говорит он, настоящие мужчины не плачут.       Настоящие мужчины, повторяет отец, глядя на застывшего сына, настоящие мужчины…       Не продолжает, кусая губы и замолкая, — сердце его застывает, ему нечем дышать, и осознание накрывает его подобно снежной лавине: разве это стоит того? Разве это — крики и ругань, осуждение — сделают кого-то счастливыми?       Твоя семья распадется, проносится ужасающая мысль в его голове, и причина — твое непонимание.       Картины прошлого смываются потоками холодной воды, льющейся на голову Ибо. Он зачесывает волосы назад, подставляя лицо — крупные капли попадают в глаза, сейчас открытые, Ибо моргает один раз, второй, пытаясь убрать влагу; слезы, знает Ибо, так скрыть легче всего.       Он говорит себе, что этого ничего уже нет. Что это — прошло. Говорит, говорит, но перестать чувствовать — не может.       Грудь ходит ходуном, словно после хорошей многочасовой тренировки или же после отличного марафона; еще немного, и ему действительно привидится это еще раз.       Хватит, решает Ибо, хватит, хватит, хватит!       Есть свои плюсы в том, что ты — набирающая популярность звезда. Времени на отвлекающие мысли — ерунду, как сказал бы менеджер, — у тебя просто нет. Нет времени даже сходить в туалет: все расписано по минутам, работа кипит, люди рассчитывают на тебя, и ты должен сделать все возможное и невозможное, чтобы оправдать их доверие.       Ибо нравится шоу-бизнес.       Не за славу или популярность. Не за богатство, не за какие-то привилегии. Нет, не в этом дело. Помня о том, как труден был его путь сначала в трейни, затем — в группу, Ибо лишь выделяет для себя действительно важную цель, за которую и любит шоу-бизнес — если он может исполнять свою мечту, то все остальное становится неважным.       Неважно — краска ли, волны ненависти или же зависти, осуждение, непринятие; пока он может достигать чего-то действительно важного для себя, не изменяя намеченному, любую трудность можно преодолеть.       Даже ту, которую выдумывают — раскапывают — про тебя хейтеры.       Пока он не признается всему миру сам, это бессмысленно. И не стоит никакого внимания.              

****

             

сейчас

      

      У Сяо Чжаня мягкие губы.       Нежные, настойчивые, требовательные — Ибо не держат ноги, предательски подкашиваясь, когда чужие руки забираются под рубашку, а губы — касаются кожи. Она горит под ними, и Ибо кажется, что он может умереть.       Чувств так много, они такие неистовые и поглощающие; Ибо дышит через раз, отдаваясь поцелую и жадным рукам. Словно сдается на милость чужой воле, подчиняется, ничего не требуя взамен.       Кажется, что в нем — в них — слишком много страсти. Она заставляет дрожать, нетерпеливо сминать чужие плечи, прижиматься ближе, мечтая о том, что одежды совсем не станет.       Плотский голод затмевает разум, делая всего Ибо похожим на марионетку. Мир давит, сыплется крошками-осколками на него, царапая тело. Задевает душу, теребит ее, вырывая сердце.       Где ты, глупое, неразумное, влюбленное? Зачем ты поддаешься чужому влиянию, спрячься, спрячься, чтобы никто не нашел.       Это невозможно.       Вселенная рушит барьеры, играет с ним, выбрасывая на берег из океана как ненужную этому миру рыбу; оставляет на смерть, готовит к ней, заманивает — и сердце соглашается.       Каждый раз, оставаясь наедине с Сяо Чжанем, Ибо тонет в смерти и сгорает, сходя с орбиты, словно бы сбитый метеоритным дождем несчастный спутник. Падает в атмосферу, воспламеняясь в ней как ненужный мусор, чувствуя, как чужая душа присваивает себе останки.       Рядом с Сяо Чжанем никогда не бывает спокойно. Ван Ибо мечется в агонии, страдает, мучается, не осознавая хлынувших разом чувств.       Да и разве важны они, когда единственной мыслью в голове является быть ближе, кожа к кожа, ощутить точно такое же, как и собственное, чужое тело, провести по нему руками, сосчитать все чувствительные точки губами и сорвать томные вздохи с влажных, покрасневших от поцелуев губ?       Ван Ибо не думает об этом.       Он с диким отчаянием зарывается в чужие волосы, прогибается под настойчивыми ладонями, целует уже сам, наслаждаясь податливостью и ответной страстью. Внутри все нестерпимо жжется, болит и крошится, Ибо тихо стонет в поцелуй, чуть кусаясь. Сяо Чжань в ответ сжимает его чуть сильнее, чуть шипит — Ибо извиняется, зализывая слабый укус языком. Так сладко, нестерпимо сладко, будто бы самый лучший десерт — Ван Ибо не особо жалует сладкое, но от губ Сяо Чжаня просто невозможно оторваться.       — Эй, полегче, — тихо смеется Сяо Чжань прямо в поцелуй, и Ибо переводит дыхание. Обводит кончиком языка припухшие губы, смотрит на него потемневшим взглядом и тянется вновь припасть к манящему рту.       Хочется, просто не передать как, хочется вновь поцеловать эти губы.       — Хочу целовать тебя, — озвучивает он, не слыша ответа. — Очень хочу целовать тебя, пока не умру.       Жарко, душно, неудобно — одежда липнет к телу, взмокшая от пота, они стягивают ее с себя, не переставая целоваться. Глупо хихикают, сталкиваясь лбами, когда очередь доходит до верхней части, неловко выпутываются из нее, а потом падают на постель.       У Ван Ибо болит сердце.       Это так похоже на то, что было раньше, было до, что где-то в груди сейчас разрывается очередная бомба. Он дрожит, цепляется дрожащими пальцами за плечи Сяо Чжаня, словно боясь, что тот уйдет.       Не уходи, хочется выкрикнуть ему, не уходи, это я, это я, я. Останься со мной, останься, прости меня, прости нас.       Прости, что мы так слабы перед обстоятельствами, хочется сказать ему, но вместо этого Ибо лишь сильнее вжимается в жаркое тело над ним, проводит руками по спине, чуть царапая кожу ногтями. Припадает к шее, прокладывает дорожку из маленьких поцелуев, лижет линию ключиц.       Сяо Чжань тихо выдыхает, забирается руками ему под шорты, что так и не успел снять, очерчивает пальцами прямо под кромкой ткани бедра, слушая, как Ибо с шумом втягивает носом воздух. Сердце его глухо бьется, Ибо не слышит ничего вокруг — даже тишина стала для него незначительной.       Его сметает волной, ударяет по острым скалам, холодным и отчужденным, — Сяо Чжань переворачивается, оказываясь под ним, его руки жадно сжимают округлые ягодицы, так непристойно обтянутые черным хлопком. Он стонет прямо под ним, чувствуя, как Ван Ибо ерзает, пытаясь стать ближе, найти более удобное положение, чтобы обоим было приятно.       Господи-Боже, чувствует Ван Ибо, проводя по влажной коже и лаская пальцами чужие соски. Налитые возбуждением, они так и манят к себе, и ему до сухости во рту хочется к ним прикоснуться. Поддеть губами, чуть прикусить, обвести языком темный ареол; он и делает — склоняется ниже, облизывает и без того влажные губы, припадает с тихим стоном к желаемому. Лижет, прикусывает, не переставая ерзать, чувствуя чужое возбуждение так остро, что перед глазами темнеет.       Сяо Чжань перехватывает его руки, чуть отстраняет от себя. Ибо смотрит на него — в темных глазах напротив столько похоти и дикого голода, что у него поджимаются пальцы на ногах и тяжелеет в паху. Уже невыносимо терпеть, член болезненно давит на шов, темная капля отчетливо выдает его с головой — Ибо снова без белья под греховным одеянием, что зовется шортами.       — Это мерзость, Ибо, — выдыхает ему прямо в губы Сяо Чжань, как только переступает порог номера Ибо. — Самая ужасная и отвратительная вещь, что я видел на тебе.       Ибо ухмыляется, поворачивается корпусом, чтобы было видно лучше. Даже чуть прогибается в пояснице, проводит ладонью по ягодицам, чуть задевая пальцами карманы. Поворачивается, наконец, спиной, глядя на него через плечо.       «Красуется, — думает Сяо Чжань, расстегивая пиджак и кидая его куда-то в сторону. — Выпендривается».       Двигается не спеша, чуть склонив голову на бок. Будто бы оценивает. Прищуривается, цепляясь взглядом за блеснувшее в ярком искусственном свете, — волосы Ибо небрежно собраны в низкий хвост, который вот-вот распадется от любого движения. Сяо Чжань всматривается в контуры заколки, но ничего не видит — очки он уже снял, и браться за них сейчас — глупо.       Но любопытство грызет в нем огромную дыру, добираясь до самого сердца.       Заколка, что у Ибо в волосах, выглядит как-то знакомо. Но из-за невозможности рассмотреть ее ближе, Сяо Чжань отбрасывает эту мысль в сторону. Тем более, что Ибо — блядский боже, невозможный Ван Ибо с его экспериментами и новыми принципами, — отвлекает настолько, что через секунду, за которую тот подходит к нему, у Сяо Чжаня отказывают мозги окончательно.       — Хочешь, кое-что покажу, гэгэ? — выдыхает он прямо в губы, голос его чуть дрожит — он и сам чуть дрожит, и Сяо Чжань не находит ничего лучше, как обнять его.       Он заторможено кивает, не в силах произнести ни слова. Ибо прижимается к нему всем телом, вжимается, будто бы хочет слиться с ним в единое целое, а потом целует.       А Сяо Чжань опускает руки на его ягодицы и пропадает окончательно.       Как и Ван Ибо, сидящий сейчас на нем. Он, паршивец, так и не показал ему то, что обещал. Лишь ерзает, смотрит жадно, голодно, будто бы готовый сожрать — и сожрет ведь, позволь ему.       Сяо Чжань позволяет.        — Смотри, Чжань-гэ, — хрипло говорит он, привлекая внимание. Проводит пальцем по собственному соску, отбрасывая закрывающие его до этого момента волосы — темный каштановый шелк рассыпается по плечам, открывая, наконец.       Тонкая, почти незаметная штанга в соске. Такая крошечная, что действительно не заметишь, пока не покажут или не почувствуешь руками-губами.       Жаркая волна проходится по телу, такая стремительная, словно бы с моря прямо на сушу выбрасывает; свинцом по телу, чертовой смертельной кислотой прожигая внутренности до черных дыр. Распутывая по одной нити неистовый клубок из страсти и возбуждения, наматывая на чужое запястье.       Ван Ибо вздрагивает, чувствуя, как соска невесомо касаются горячие пальцы. Обводят контур соска, цепляют маленькую штангу, чуть дразнят ногтями, царапая.       Горло сухое, он сглатывает вязкую слюну, шумно вдыхая каждый раз, когда пальцы касаются сначала несмело, будто бы боятся спугнуть, а уж потом — более откровенно, смелее и смелее.       Решиться на такое — всегда сложно.       Открывать себя для кого-то другого сложно и мучительно, и Ван Ибо каждый раз будто бы с обрыва прыгает, показывая скрытую до этого под семью замками одну из своих сторон. Показывает — и застывает, держась влажными ладонями за грани реальности, боясь соскользнуть в пропасть. Быть осужденным и непонятым.       Это все еще он — прежний, со своими желаниями, любовью, что плещется через край, грозясь затопить реальность до самых краев.       В нем так много любви. Мучительной, губительной, самой что ни на есть настоящей — она в каждом его движении, в каждом вдохе, действии, слове; всегда направлена лишь на одного.       Смертный грех сжирает его всего. Душу, тело — забирает все по крупицам, ничего не оставляя. Даже костей.       Ничего никогда не оставляет.       Будто бы не нужен миру Ван Ибо, сломанный или же исправный.       Но он нужен.       Ибо видит это в чужом взгляде. Всегда — тогда, пять лет назад он не понимал его значения, считая это лишь чужой прихотью и способом добиться популярности, фальшивкой; сейчас — без преград и камер, когда они по разные стороны, лишенные того очарования влюбленности, поломанные так сильно, что починка обходится слишком дорого.       Ван Ибо хочет починить себя.       И, припадая к влекущим губам, молит лишь о втором шансе.              

****

             Утром узнает, что он у него все же есть.              

****

      

тогда

             Музыка спасает первое время.       Ибо отдает ей всего себя — двигается, подчиняется ее законам, дышит с ней в унисон или вовсе — не дышит.       Лю Шень видит все изменения в подопечном и даже у него проносится дикая мысль, что это слишком.       — Остановись, — однажды говорит он Ван Ибо, когда тот в очередной раз валится без сил прямо ему под ноги. — Восстановить из пепла ничего нельзя — магии не существует.       Лю Шень реалист, он не похож на типичного китайца — суеверия и вера в иные силы не для него. Главным двигателем всего Лю Шень считает деньги, а не мечты и стремления обычного человека.       Пока не встречает Ван Ибо.       Тот рушит всю его веру — в деньги, во влияние покровителей; веру в капитализм какой он есть.       Сложно. Неимоверно сложно принимать Ван Ибо каким он есть: честным, прямолинейным, чуть отстраненным, доверчивым лишь с близкими людьми и открытым так, что в голове проносится мысль о том, что это даже ненормально.       — Я с ним уже четыре года, — говорит ему Лю Цюань. Мужчина поднимает на нее взгляд, отрываясь от бумаг, и непонимающе смотрит. Женщина спешит пояснить: — По твоему лицу виден мыслительный процесс, — пожимает плечами, отпивая кофе из бумажного стакана. — Тебе просто нужно к нему привыкнуть.       Лю Шень переводит взгляд на подопечного — Ибо, занятый очередной растяжкой перед репетицией, не замечает пристального взгляда. И уж тем более не слышит, о чем говорят его менеджеры.       — Почему он такой? — невольно вырывается у Лю Шеня. Вопрос, конечно, глупый, ему должно быть все равно, но внутри что-то гложет и требует ответа. Вот он и спрашивает.       — Не имею понятия, — честно признается его коллега. — Слышала, люди зовут это любовью.       В студии, которую Ван Ибо выбрал для своих репетиций, звучит так непривычная для Италии музыка. Только спустя несколько строчек Лю Шень может узнать родной язык и голос, что звучит из колонок. Мужчина вновь смотрит на коллегу, и, кажется, у него может случиться приступ, когда он слышит, как равнодушная ко всему Лю Цюань тихо напевает себе под нос:       — Ты самый прекрасный пейзаж в моей жизни.*       «Любовь, говорите, — думает про себя Лю Шень, когда женщина оставляет его в покое, наконец, занявшись собственными делами. — Вот уж глупость»       Думать о том, почему у него на губах при этом улыбка, он тоже не хочет. Лишь вчитывается в контракт с очередным итальянским агентством, так удачно подвернувшийся, пока подопечный «приводит голову в порядок».       — Как хорошо, что мы не в Китае, — замечает он вслух. — За это там нас бы уже давно арестовали.              

****

      Если тебе нравится человек своего пола, тихо говорит ему мама, когда Ибо приезжает домой в перерывах между съемками и попытками начать новую жизнь, ты все еще мой сын. Ты по-прежнему тот самый Ван Ибо, которого я родила и которого люблю. Это ты.       Да, соглашается с ней он, прижимаясь к теплому боку и вдыхая знакомый и такой родной запах жасмина, это я.        ________________________ * А угадайте, чья песня?