Зеркала

Тому пятнадцать лет. И он всегда, с самого раннего детства, прекрасно знал, что чертовски красив. Правильные черты лица, как у античной мраморной статуи, неизменно привлекали взоры прохожих, которые чуть ли не сворачивали шеи, дабы хоть немного подольше всмотреться в его мрачную, аристократичную внешность. О острые скулы при желании можно было порезаться, словно о десять тысяч острых ножей, и истечь кровью, так и не познав прелести жизни. А выразительные глаза, казалось, заглядывали глубоко в человеческую суть, под синеющие вены и выпотрошенную грудную клетку — в самое нутро, отдавая почти дъявольским отблеском в гнетущем свете малочисленных факелов. За его прекрасным внешним видом опасным кровожадным хищником вот уже много лет притаивалась ласковая неумолимая смерть, покоясь, будто в древнем затхлом склепе, средь многочисленных масок приветливого доброго юноши. она разорвет тебя своими вонючими зубами, она перекусит тебе сонную артерию и выжрет горло с милыми чавкающими звуками, если хоть на мгновение дернешься, гадкий кусок дерьма. Все в Риддле подкупало своей безупречностью: маленькие глупые пешки тянулись в когтистые лапы сами, будто суицидальные безмозглые мотыльки, которые безустали летят в обжигающий морок оранжевого пламени; его внешность совращала самые невинные души и очаровывала гениальнийшие умы, обманчиво-ласково завлекая жертв в выставленные для них капканы. Том уже не удивлялся, когда к нему всякий раз подходили девушки из знатных богатых семей и бесстыдно начинали флиртовать. Да так открыто и кокетливо, что у слизеринского старосты губы сводило от вежливой фальшивой улыбки, и хотелось тотчас пойти и отмыться наждачным полотном, если хоть одна из таких дам в игривом жесте касалась его бледной ладони кончиками своих мерзких пальцев. он бы с радостью отрезал эти омерзительные клешни перочинным ножом, ломая хрупкие девичьи кости, и отправил бы по частям в богатые старинные особняки подарками на Рождество, до этого потомив пару дней в тепле, чтобы плоть успела подгнить. Никогда и никто в Хогвартсе не проявлял к нему и доли неуважения, восхищаясь внешней оболочкой прекрасного молодого человека. Никто не смел отказать Тому в какой-либо просьбе, стоило Риддлу лишь намекнуть, что он был бы очень благодарен после. И ни одна душа, живая или мёртвая, не смела отвести от него завороженного взгляда, когда он входил в большой зал, как всегда, величественный, аристократичный и неподражаемый. Настолько безупречный, что это казалось почти невообразимо пугающим, как тени расплывчатых образов монстров в темной детской комнате. Том прекрасно понимал, что был восхитительно очарователен в физическом своем проявлении. И ненавидел это. Кто бы мог в самом деле подумать, что стоило слизеринскому старосте лишь на секунду пройти мимо зеркала, как оно разбивалось вдребезги, будто хрупкий хрусталь? Что осколками, неровными и острыми, Том обожал, заперевшись ночью в ванной, резать собственное лицо в мясо, безумно растягивая кровоточащие губы в туманной ненормальной усмешке. И что испытывать эйфорию, расползающуюся по венам фосгеновыми парами, он может, лишь размазывая по щекам кровь, выдирая из головы волосы почти со скальпом и ломая милые кости носа только по одной причине — это чёртово отвратительное лицо принадлежало его магглу-отцу, которого Том хотел выпотрошить, будто визжащую мерзкую свинью, чтобы после изваляться в выпавших из тела кровавых кишках дорогого родителя. Никто бы никогда не сказал, что красивая внешность Риддла, которой все так восхищались с фанатичным поклонением, была испорчена десять тысяч раз его же собственными руками в приступах обжигающего глотку гнева и бесконтрольной ненависти — она бездонной дырой разверзлась прямо посреди груди, заштопанная мечтами о величии слишком неаккуратно и криво. И зачем же глупым невежественным людишкам было знать, что Том, гениальный и многообещающий волшебник, как ненормальный ищет ритуалы для достижения бессмертия, не обращая внимания на другие побочные явления. Его собственный рассудок давно уже истлел в бесконечности, сожранный трупными червями. А окончательно изуродовать это мерзкое красивое лицо — чуть ли не мечта детства. Так что ему терять? *** Гарри четырнадцать лет. И он безумно влюблен. Просто помешан на парне, которого видел каждый Мерлинов день на обеде в большом зале, в мрачной библиотеке, в заполненной гостиной. Это было похоже на наваждение, на слепую, почти пугающую одержимость, выжигающую ему нервы, выгрызающую лёгкие и ломающую шею с энтузиазмом десяти тысяч виселец. Том Риддл — невероятен. Чудесен. Прекрасен. Его личный недостижимый бог, несбывшиеся грёзы, слепая мечта. Самое волшебное, самое удивительное, что видел Поттер в своей жалкой короткой жизни, наполненной только дерьмом и грязью, словно в общественном сортире. И одновременно Том — самое ужасное, что удалось четверокурснику лицезреть на свете. Гарри не может точно сказать, когда начал тайком высматривать статный силуэт Риддла в темных коридорах, ловить шальным взглядом ускользающий туманный образ и хватать дрожащими пальцами блеклые остатки чужой тени, упиваясь своей собственной грязной и отравляющей любовью. она росла внутри, где-то между легкими и диафрагмой, как противный бурьян, прекрасными кровавыми цветами ликориса. любовь, в сказках чистая и прекрасная, в реальности грозилась сломать ему ребра и пробраться сквозь пищевод к свету, проткнув острыми стеблями вьющихся внутри чувств мягкую стенку дрожащего горла. Наверное, Поттер даже при всем желании не скажет точную дату того момента, когда Том начал сниться ему в самых прекрасных снах, во мрачных кошмарах и видиться на яву так нечётко и смазанно, будто выдуманная галлюцинация умолишённого — такая чудесная и желанная, что хотелось вскрыть себе вены столовой вилкой, дабы эта пустая иллюзия никогда не кончалась. И, ах какая жалость, зачем же Поттер, маленький глупый мальчик, учащийся на факультете Слизерин, настолько неудачно зашел однажды в ванную, так не вовремя не заметив, что внутри мрачным предупреждением горел свет? Это произошло на каникулах, когда большинство студентов разъехались по домам, чтобы провести праздники с семьёй. И только Гарри со всего своего факультета остался, потому что был сиротой. А также Том, который учился на год старше. Изувеченное лицо Риддла — то, что Поттер не сможет забыть никогда, даже если раскроит и разобьет себе череп булыжником в мелкую труху. Кровавые борозды на стене и осколки битого зеркала на полу вызывали иррациональный, животный страх, будто клаустрофобия в заколоченном гробу. А безумно улыбающееся лицо Тома, которое Гарри желал целовать каждую блядскую секунду своей бесполезной жизни, навсегда поселилось в подкорке его больного сознания ночными кошмарами, как маленький противный скользкий паразит, копошащийся в мягкой, словно шёлк, плоти, будто в кучке теплого свежего навоза. Хотелось кричать и плакать одновременно, обнимая лежащего в крови Тома, будто порванную плюшевую куклу, однако Гарри смог издать только полузадушенный всхлип, который забился в его горле вязким комком тошноты. На следующий день Риддл появился в дверях большого зала, как ни в чем не бывало. Кинул знающий взгляд на Гарри, растянув идеальные губы в дежурной улыбке. И Поттер вздрогнул, с ужасом осознавая, что на его трахее уже сомкнулись чужие, холодные, иллюзорные пальцы. Ведь впредь они оба не могли сбежать от той грязной тайны, которая их объединяла. *** Гарри любит лицо Тома. И не важно, какое оно — красивое или же нет. А Том бьёт зеркала.