Бескрайний космос

      Песок под спиной горячий-горячий, хотя солнце уже ярким алым поплавком нырнуло в волны океана, будто где-то там, под темно-индиговой толщей, гигантская рыба схватила приманку и устремилась ко дну.       — Кама-а-а-ат! — доносится из-за пологих песчаных дюн.       Мама. А домой так не хочется, но больше, конечно, не хочется выпускать из ладони уже давно согревшуюся тонкую ладошку Ниля.       — Алан-малэ будет сердиться, — в звонком голосе удэши явственно плещется смех.       Камат вздыхает.       — Будет.       Дома — дела, надоедливые, мелкие повседневные заботы, без которых в поселке не прожить. Несмотря на все блага современной цивилизации, как выражается отец. И почему-то напрочь отказывается покупать сети и прочее снаряжение в магазинах, плетет и мастерит сам.       Отец из тех, кто сознательно выбирает «возвращение к корням». Правда, Камат не понимает, почему это надо делать вот так демонстративно, отказываясь от нормальной связи, от инфов, от водопровода и электричества. Чем плохо, когда над головой горит яркая лампа, и не надо портить глаза при свете керосинки, нещадно чадящей и воняющей гарью?       Ниль — уж на что удэши — тоже обкладывается ступочками и коробочками, сосредоточенно перебирает куски минералов, растирает в пальцах готовые пигменты, перетирает, смешивает, никому не доверяя. Но даже он уже давным-давно не сам ступки с пестиками водой выглаживает и не сам коробочки клеит. И...       — Смотри! Вон, вон там!       На самой границе окоема зажигается яркая белая звездочка, чертит огненный след, взлетая в небо.       — «Пчелу» запустили, — Камат жадно следит за этой рукотворной звездой, которая держит курс на еще одну, ту, что крохотной серебряной монеткой, не мигая, как обычные звезды, висит в небе, в самом зените. Это орбитальная станция «Бутон». Это мечта Камата — однажды полететь туда, вверх, к звездам.       — Ты же будущий водник, Камат, ну какой космос?       — Бескрайний, Ниль, бескрайний! Больше, чем самый большой океан! Вот выучусь в Счетном Цехе!       Ниль смеется — он, кажется, совсем-совсем не верит в то, что Камат сумеет вырваться из поселка, из привычной жизни, как рыбка из мелкой сети. Или он смеется, потому что это говорит Камат — Камат, которому только-только одиннадцать минуло? А внимательно кивает только серьезным и взрослым?       Да ну, со взрослыми Ниль застывает, как море перед штормом. А сейчас смех такой, что Камат не может удержаться и фыркает в ответ:       — Выучусь и тебе новых красок привезу, каких на Элэйши нет!       — Это каких же?       — Звездных! — серьезно обещает Камат.       Ниль обрывает смех, смотрит на него так, словно внезапно увидел что-то, чего раньше не замечал.       — Хорошо.       Он снова ложится на песок, и Камату видно, как в его огромных глазищах, у которых цвет меняется так же, как у моря, медленно и величественно плывут звезды. Он тоже ложится, снова нашаривая на все еще теплом песке ладонь удэши, улыбается, чувствуя легкое пожатие прохладных пальцев.       Звезды плывут. Плывет к яркому огоньку «Бутона» крохотная точка «Пчелы».       

***

      Камату шестнадцать — и песок под спиной все такой же горячий. Только солнца он не видит, лежит, закрыв глаза, и по лицу скользят прохладные пальцы, оставляя чуть тянущее ощущение на коже. Это высыхает краска, мазок за мазком.       Если открыть глаза, можно будет посмотреть на сосредоточенное лицо Ниля. Но тогда то, что он так тщательно вырисовывает, смажется — и он расстроится. А Камату не хочется расстраивать Ниля. Не сейчас. Не когда завтра уезжать.       Камат знает, что вряд ли сможет часто бывать дома. У курсантов Первого летного училища нет таких каникул, как у студентов Счетного цеха... Но когда перед ним встал выбор, он не колебался ни мгновения. Единственное, о чем он сожалеет — Ниля теперь он не увидит долго. Но еще больше о том, что Посвящение отплавать придется, наверное, тоже где-то далеко, а не здесь, в привычных, ласковых волнах родного океана. Камату шестнадцать, и он привык думать о серьезном — но сейчас хочется просто лежать, купаясь в этом предвкушении, разбавленном каплей сожаления.       Пальцы Ниля в последний раз проходятся по левому веку.       — Все, — негромко произносит он. Плещет вода — моет руки. Камат лежит, ждет, пока высохнет этот, последний мазок. А когда открывает глаза — натыкается на задумчивый взгляд удэши.       — До сих пор поверить не могу, что у тебя получилось...       Камату одновременно и смешно, и немного обидно.       — Ты в самом деле не верил в то, что я смогу?       — А ты, когда глядишь на малька — веришь, что из него вырастет во-о-от такая рыба? — раскидывает руки Ниль, показывая размеры этой рыбы. Такую, наверное, и отец никогда не ловил — здоровущую.       Камат выбирает смех, потому что обижаться на Ниля бессмысленно: для него Камат, наверное, и в сто лет будет мальком, ну, может, самую малость подросшим.       — Если этого малька не схарчит кто покрупнее, то да, верю, — отсмеявшись, говорит он, ловит тонкие запястья Ниля, роняет его на себя, внезапно понимая, что перерос невысокого и хрупкого на первый взгляд удэши. И кто тут из них малек?       Ниль все еще чуть хмурится, и Камат трется носом о его щеку, стараясь успокоить. Смотрит на бело-голубые пятна, оставшиеся на этой мягко-округлой щеке, смотрит на недовольно изогнувшиеся губы — и целует их, уверенно и обыденно, как будто это не первый их поцелуй.       На самом деле — первый. На самом деле Камат счастлив.       

***

      Камату девятнадцать, и он в первый раз за три года возвращается в родной поселок. Привычная летная форма кажется чешуей хищной северной рыбины, случайно заплывшей в разноцветье кораллового рифа. А еще — очень жаркой, несмотря на то, что уже глубокая осень и все встречные кутаются в теплые вязаные свитера и шарфы. Там, где он учится, гораздо, гораздо холоднее даже летом.       Камат выпросил, вернее, заслужил короткий отпуск безупречной учебой. Целый год он отказывался проходить посвящение, хотя начальное магическое обучение и закончил в числе лучших. Целый год — чтобы вернуться сюда. Потому что понял за эти три года — только здесь он и сможет сродниться со своей Стихией. Потому что кровь от крови, потому что плещет в жилах с каждым шагом все тяжелее. И потому не к родному дому сворачивает — это потом. Все потом.       А его ждет океан.              Океан сер от шторма и сед от пенных барашков. Он словно сердит на Камата за то, что так долго тянул. Камат снимает китель и складывает шовчик к шовчику, улыбаясь, когда в лицо швыряет пригоршню соленой пены. Он улыбается, снимая сорочку и чувствуя, как сечет кожу подхваченный ветром песок. Три года под северным небом слизали с его тела цвет темной бронзы, но Камат даже так среди курсантов выглядел самым смуглым. Здесь и сейчас он кажется себе слишком бледным, и жаль, что отпуска не хватит, чтобы загореть снова, особенно если будет штормить всю неделю.       Волна, набежавшая на песок, кажется холодной — в первый момент. Когда облизывает ступню, возвращая это забытое ощущение влажного песка под ногами, сыпучего и плотного одновременно.       Потом холод уже не чувствуется. Камат идет, шаг за шагом, все дальше и дальше: по щиколотку, по колено, по пояс. Берег тут пологий, нырнешь не сразу. Но вот шатает — будь здоров, словно пытается опрокинуть, и волны захлестывают по плечи, по макушку. Камат отфыркивается от воды и идет дальше. Пока идет.       Волна приходит внезапно. В море всегда так: только что она кажется ничуть не выше других, но вот прямо перед тобой встает увенчанный пеной вал, и уже никуда не деться и ничего не успеть — только собраться и прыгнуть вперед, разрезая его собой. Камат ныряет под волну, чувствуя, как продирает взбаламученным песком по коже, как сжимает грудь и безжалостно тянет назад, чтобы ударить о мелководье, протащить по песку, вышибая дух, и утянуть уже безвольной добычей назад...       Камат толкает себя дальше, дальше от берега, на глубину. И словно прорывает какую-то сеть, плыть становится легче и можно прижать руки к телу и представить себя морским змеем. Вода одновременно на удивление податливая и жесткая. Она проходится по ребрам ощутимыми струями, и Камату почти видится, как взвихряются вокруг течения. Или не видится, а всем собой, всей кожей, ощущается? Он ныряет глубже, где вода ведет себя спокойней. Плывет туда, где бывал всего лишь однажды.       Еще до шестнадцати, до того, как он принял свою силу, Ниль показал ему это место. Там пологий берег внезапно обрывается в глубину скальной стеной, и даже в солнечный день там царит глубокая тень. Сейчас наверняка и вовсе тьма, но Камату не нужны глаза, чтобы отыскать направление. Он чует это место сердцем — или тем средоточием, в котором всплескивает искристыми брызгами его Вода. И течения наконец перестают гнуть его, проверяя гибкость тела, подхватывают — и несут, и нужно лишь чуть шевелить ногами, чтобы помочь им. Помочь — и резко, без перехода, ухнуть в черноту.       В первые мгновения Камат захлебывается ею, будто из воды попал в другую воду. Из холодной — в кипящую, пронизывающую токами силы, вымывающую что-то... или, наоборот, привносящую что-то? Раскинув руки, Камат заставляет себя расслабиться и принять. Растворяется в сердце океана, как крупинка соли — и собирается снова. В груди разгорается что-то, разгоняя стылую тьму. Будто звездочки планктона, будто фонарики глубоководных охотников или свечение медуз...       Камат сияет в кромешной темноте, смеется, захлебываясь, падая все ниже, пока не подхватывают чужие руки и не выдергивают туда, наверх, к свету. Туда, где утих шторм, и только рябь разбивает серебро лунного света.       В первый миг Камат удивляется — откуда луна? Но отметает эту мысль, потому что напротив него, поглощая весь мир, звездным светом сияют изменчивые глаза Ниля.       — Камат, ты... А если бы я не?! — почти кричит тот, но шум волн скрадывает голос удэши. — Чем ты думал?!       — Я скучал, Ниль, — Камат притягивает его ближе, заставляя замолчать единственным верным способом.       Вода держит, словно ладони, достаточно расслабиться и отдаться на ее волю. Вода не предаст, не теперь, когда он отдал ей всего себя и принял ее — весь океан — в свое сердце.       Вокруг них нарезает круги небольшой морской змей, все быстрее и быстрее, пока не вырывается из воды, расправляя перепончатые крылья-плавники.