Блинчики

Солнце игриво вынырнуло из-за верхушек гор, лёгкими лучиками пробираясь в комнату. Вспыхнула зеленым блеском пузатая бутылка, заблестели потертыми корешками старые колдовские книги, которые были старше всех обитателей этого странного дома вместе взятых. Коварные лучи прыгнули на мягкий, видавший многое диван и подкрались к каштановым взлохмаченным вихрам. От резкого дуновения ветерка шторы чуть дернулись, и лучики шмыгнули на закрытые глаза, весело играя тенями от ресниц. Недовольно поворочавшись и зарывшись лицом в подушку, Лютик сонно вздохнул. Он собирался провалиться обратно в тёплый замечательный мир сна, где он, благодаря странным заносам сознания, угонял лодку у местного лорда, чтобы доказать Геральту, что он тоже вполне себе ничего. Но что-то пошло не так, и лодка оказалась не совсем лодкой, а какой-то странной птицей, которая все пыталась укусить Лютика за макушку. Он уже почти провалился обратно, как до чуткого музыкального слуха донёсся шум утренней возни с кухни. — Да? Ты так абсолютно уверен в своей непогрешимой правоте, Геральт? — насмешливо спросил вообще ни капли не пьяный, тревзый…тверз…терв, ну вы поняли, как стёклышко бард. Он-то знал, что вот он, настал тот день, когда он прав! — И ты готов поспорить? — Да. — На что? — вспыхнул хищный огонек в глазах Лютика. — А чего ты хочешь? Это был очень опасный тон. И очень соблазнительный. Лютик мог попросить буквально что угодно, вообще что угодно, и он знал, что ведьмак это сделает. — Я… Я хочу, — он приблизился настолько близко к развалившемуся на диванчике ведьмаку, что они столкнулись носами. Вероятно, это был один из тех моментов, когда напряжение можно было ножом резать и раскладывать на тарелочки как кусочки пирога. Горящего пирога. Горящим ножом. На горящие тарелки. И вообще все было в огне. И шальная мысль прыгнула в голову Лютика. — О! Я хочу блинчиков завтра утром! — Блинчики? — насмешливо изогнулись белая бровь. — Ты мог попросить все и захотел…блинчики? — Ага! — бард расплылся в довольной улыбке, заодно и затапливая в ней ведьмака. Горячая ладонь опустилась на макушку, притягивая к теплой посмеивающейся груди. Комната наполнилась мягким чистым смехом чародейки. Ведьмак, кстати, проиграл. Спать расхотелось совсем. Приподнявшись на локтях, он неловко скатился с дивана, на котором спал, и сел на полу, потирая ушибленный локоть. Бардак комнаты предстал перед Лютиком в полном великолепии. Разбросанные подушки, книги, бутылки, съехавший со своего привычного места ковер. Обрывки воспоминаний, как они сначала втроём жаловались друг другу на жизнь, а потом все как-то плавно переросло в горячие споры с летающими предметами интерьера об искусстве, политике, чародействе и почему-то о розовых кроликах. Часть про кроликов была самая эмоциональная, но почему кролики вызвали такое бурное обсуждение, Лютик не помнил. Чародейка, красиво раскинувшаяся на соседнем кресле, мирно посапывала, обнимая уродливую цветастую подушку. Проклятье, почему даже во сне Йен выглядит потрясающе? Лютик поймал собственное заспанное отражение с отпечатком ладошки на щеке и абсолютным хаосом волос на голове. Как побитая сова в тяжелом запое. Ну и черт с ней, все равно трахается-то ведьмак с ним! — Лютик, нет! — в который раз, все больше и больше распаляясь, почти прокричала чародейка. — Лютик, да! — бард опасно покачивался, балансируя на шаткой древней лесенке, держа в руках жутко хрупкую и жутко важную магическую штуковину. — Лютик, нет! — Лютик, да! — Лютик… — огонек безудержной стихии угрожающе вспыхнул в глазах чародейки. — Лютик, может быть? — неуверенно протянул бард. Йеннифер не могла заставить барда перестать делать то, что он делает, магией из-за противного зловредного Геральта, запрещающего ей, и который стоял рядом и готов был поймать идиота барда в любой момент. Но издеваться над Йен и заставлять ее понервничать ведьмаку нравилось, так что последние минут десять он просто стоял, слушал и тихонько посмеивался над ними. — Лютик! Клянусь всеми богами, если ты разобьешь… Йен почти пылала от злости, и Волк смягчился: — Лютик, — мягко перебил ее белоголовый. — Нет. Бард посмотрел в золотые глаза, убеждаясь, что они не шутят. — Лютик, нет, — грустно выдохнул бард, ставя штуковину на место, и с видом ни кем не понятого страдальца драматично свалился в надёжные ведьмачьи руки, обхватывая шею для надёжности. — Придурки, — буркнула чародейка, отворачиваясь от них и скрывая расползающуюся улыбку. Совершив рывок, едва не сбив на пол какую-то причудливую вазочку со странными кусачими конфетками, которые Йен вчера злобно на него напустила, Лютик встал. Подождал, пока мир перестанет вращаться, и чуть пошатывающейся походкой отправился на запах. Начав свое путешествие, бард запнулся о стопку книг и чуть не налетел на диван, с которого только что свалился. — Эй, Геральт? — спросил уже засыпающий Лютик у такого же засыпающего ведьмака. Они удобно устроились на диванчике, точнее Геральт устроился на диванчике, а Лютик на Геральте. — М? — Как думаешь, мы здесь, потому что нам суждено здесь оказаться? — по ночам на Лютика часто накатывали философские размышления. И Геральт был счастлив, что это был не тот случай когда «Геральт, а что если…» продолжение могло быть абсолютно любым, от предложения завтра пойти в тур по всем кабакам, до вопроса, вот смотри, если у кентавра шесть конечностей, он что, насекомое? А представляешь, если бы у них было по-нормальному четыре и это просто тело лошади с человечьей головой вместо лошадиной. — Мы здесь, потому что ты идиот не остался там, где я тебя просил и чуть не истек кровью от когтей гуля. — Нет, я имею в виду… Я знаю, что ты не веришь в Предназначение и все такое, но все же… — Мы здесь, Лютик, потому что мы сами этого захотели, — ведьмак, покрепче обхватил фигуру барда, зарываясь носом в волосы. — Предназначение никогда не работает так, как нужно. Все равно остается возможность выбора. Поверь мне. — Но… — Он прав, Лютик, — из своего кресла подала голос Йен. — И с тобой он тоже потому что сам этого захотел. А ты захотел быть с ним, — ответила она на его не заданный вопрос. Иногда Лютика бесила ее привычка читать мысли, но сейчас она оказалась очень кстати. — Ага, — выдохнул ведьмак. Горячее тепло разлилось по всему телу Лютика. Возможно, счастье не всегда должно быть громко опьяняющим, оно бывает и вот таким сонно-успокаивающим, но не менее настоящим от этого. Запах, кстати, стоял просто восхитительный. С грацией нанюхавшейся мяты кошки, бард плавно спустился по всем тринадцати долгим ступеням. Неимоверно гордясь собой за то, что почти неслышно наступил на самую скрипучую половицу, он добрался, наконец, до первого этажа. Запах сводил Лютика с ума, заставляя его желудок воинственно урчать. Погладив себя по животу и еле слышно успокаивая своего внутреннего вечно голодного зверя, бард направился на разведку в кухню. Геральт стоял к нему спиной, что-то мурлыкая себе под нос, и красивым лёгким движением подкинул шипящий кругляш на сковородке, переворачивая. — М-мм, блинчики! — простонал Лютик, обхватывая Волка со спины, утыкаясь в лопатки носом. Улыбаясь от тихого смеха ведьмака, бард цапнул с тарелки горячий блин и отправил в рот. — Проклятье, Геральт, я готов душу продать, только никогда не бросай меня! Едва дожевав блинчик, поэт счастливо ткнулся в губы ведьмаку, оставляя немного маслянистый след от блинов. Лютик благословил всех богинь и богов, за то что систематично в течении долгих месяцев подшучивал над неудачной попыткой белоголового пожарить блинчики, когда неизвестно каким образом, сковородка, плита и большая часть кухни разлетелись в пыль. В какой-то момент ведьмак настолько заебался слушать заевшие шуточки, что слинял в Новиград, бросив барда где-то в лесу, чтобы найти его через неделю и заставить смотреть, как мастерски ведьмак готовит это произведение кулинарного искусства под ошарашенными взглядами кухарок в ближайшей корчме. Лучшее решение в жизни барда. — Черт, — ноющая боль в голове колоколом стукнула по голове поэта. — М? — золото настороженно бегало по лицу барда, пытаясь отыскать проблему. — Проклятье, вот вам мутантам и чародейкам хорошо, вечно вы ходите бодренькие как огурчики после этих проклятых алкогольных вечеров. — Похмелье? — уточнил ведьмак, роясь в шкафчике над плитой. — М-гм, — скорбно простонал, соглашаясь бард. Выудив какую-то склянку, Геральт большим пальцем откупорил бутылочку, протягивая Лютику: — Это должно помочь. — В прошлый раз ты говорил так же и меня вывернуло на постель, а потом на ковер и только потом в ведро. А в раз до этого я грохнулся в обморок. А перед тем разом я едва не помер, — продолжая вспоминать все несчастья, произошедшие с ним, он всё-таки выпил предложенное. — Я крепко намерен дожить до завтрака, так что учти, Геральт! Геральт был почти уверен, что это зелье окажется хорошим. Они провели немало вечеров с Йен переругиваясь, пытаясь создать рецепт идеального средства от похмелья. Благо подопытный всегда был под рукой. Перебрасываясь ленивыми шуточками, они грелись в лучах утреннего солнца и жара плиты. Лютик умял все блинчики, лежавшие на тарелке, вынуждая ведьмака замешать побольше теста. Было что-то чарующе-потрясающее в том как Геральт готовит. Почти так же красиво, как когда он дрался с какой-нибудь тварью, но готовка была в миллион раз лучше, потому что, во-первых, пахло намного приятнее чем от кишок какого-нибудь волколака, во-вторых, единственная грязь, которая была на ведьмаке — след от муки на щеке. Ну и о чем вы вообще? Кто предпочтет каких-то страшил божественному дару еды? — Лютик… — М-мм? — он схватил очередной блинчик, обжигая пальцы. — Я конечно понимаю твое пристрастие к моей великолепной стряпне, но такими темпами нам придется покупать тебе новую одежду, — белоголовый вылил на сковороду очередную порцию теста. — Фто? — не понял с набитым ртом бард. — Ты о фём? Понимание скользнуло во все ещё просыпающийся мозг: — Ты что, хочешь сказать, что я толстый?! Да в жизни с тобой, — он ткнул Волка пальцем в плечо. — Чудо, если мы вообще найдем что-нибудь приличное поесть! Ты видел меня в последнее время?! После той паршивой кикиморы, которая пыталась меня утопить, у меня был жуткий стресс! И я похудел! И ты вообще меня видел? Ребра можно посчитать! — Лютика возмутили подрагивающие от сдерживаемого смеха уголки губ, и он не отказал себе в удовольствии пнуть зазнавшегося ведьмака в лодыжку. — Вот нахал! — Та кикимора была два месяца назад, так к слову. — Иди ты, Геральт… — Да я же любя. — Любя он! Любя иди своих утопцев кромсай! — фыркнул Лютик, но долго злиться не смог. На этот раз предусмотрительный ведьмак, отодвинул тарелку с готовыми солнышками на другую сторону, и заставил барда следить за варящимся кофе в старой, но очень красивой турке. Разумеется, просто стоять и смотреть, как медленно закипает кофейная жижа было слишком скучно, так что Лютик старался всячески отвлекать белоголового от кулинарного процесса, воруя блинчики прямо со сковородки, пихаясь, подлезая под руку или напевая очередную балладу о похождениях Белого Волка, добавляя неуместные похабные вставки как, где и сколько раз отважный Волк осчастливил одного конкретного барда. — Долгую ночь? — усмехнулся Геральт, перебивая уж очень завравшегося поэта. — Ты тогда вырубился через четверть часа, а луна еще даже не взошла. — В искусстве, Геральт, всегда должна быть доля вымысла, иначе становится неинтересно! — О, и где же еще ты приврал? — Не приврал, а внес особую атмосферу! — насупился Лютик. — Наврал я там, где говорил какой ты замечательный и чуткий! — уколол бард. — Паршивец, — добродушно фыркнул ведьмак, вымазывая каштановую макушку в муке. Естественно, Лютик не мог не возмутиться и с воинственным криком накинулся на белоголового, твердо намереваясь укусить куда-нибудь побольнее. Намерения рассыпались в прах, и они незаметно для самих себя перешли на поцелуи, правда, все еще пытаясь прикусить чего-нибудь. В особо деликатный момент, Геральт предательски отстранился, чтобы перевернуть последний блин. Йен, неслышно подошедшая сзади, застала их счастливо дурачащихся и тихо смеющихся на залитой солнцем кухне. Мы не будем говорить, что Лютик съел определенно больше, чем следовало, и Йен пришлось наскоро сварить ему зелье от желудка. А так же и вовсе не упомянем тот факт, что самой большой сластеной из всей странной троицы оказался ведьмак, с извращённым удовольствием захапавший целую банку вишнёвого варенья и без стеснения макающий блины прямо в нее.