жестокость

Иногда ей хотелось перекрыть своему нелепому любовнику кислород и заставить его молить о пощаде, пока она лениво царапает ногтями острые лопатки и тянет напомаженные алым губы в скверной улыбке Она была старше его и сильнее, она была жрицей забытого бога, умело вплетающего светлые храмы в полуразрушенные магические миры, будто бы переплетая чьи-то чересчур длинные пальцы, вывихнув каждый по очереди и мстительно вывернув наружу до хрустнувшего сустава. А она просто хотела сломать ему каждый из этих длинных пальцев, выломать чересчур тонкие, почти детские запястья, вывернуть руку по локоть, насмешкой над ним поливать обжигающим воском его сутулую спину, пока он кусает свои сломанные пальцы. Она считала свечи красивыми, особенно белые — они были напоминанием о равнодушном стерильном боге, и они были почти насмешкой над величайшим чёрным магом всех времён. По его плечам ожогами разливались бы осколки разрушенного мира, колонны светлого храма и зловещая пустота цвета, вобранного из его волос — жёстких, будто мочало и пожелтевших от придорожной пыли и вплетенной в них неверной, яростной нежности. Она бы, наверное, жестоко смеялась и, захлёбываясь от беспрерывных смешков, целовала его сухой, широкий рот, пока воск заливает её безупречное белое платье. Иногда Крисании из храма Паладайна казалось, что она способна на жестокость, чистую, как застывшие белым пламенем пласты воска от церковных свечей и справедливую, как её вера. Жаль, что ей лишь казалось.