А у меня во дворе

Сначала-то его, конечно, не так звали, а как полагается, Витей там, или Никитой, в общем, как-то его звали, короче. Тоха тогда только-только перебрался с Купчаги в треугольник Сенной, и разницы не ощутил вообще никакой. Китайцы, пухто под дверями, обшарпанные стены, грязно-голодно щурятся окна, шавермная за углом, воняет Грибанал. И этот — Тоха тогда все глаза проглядел — скачет по ступеням (какие лифты на черной лестнице в старом фонде?), перебирает споро ступнями в красных кедах, летит, не глядя, летят полы плаща, летит чёлка, Диман сплёвывает себе под ноги: — Блаженный наш. Трогать не моги. — Да ты че, — вяло возражает Тоха и вытягивает гусиную шею поглядеть, как Блаженный летит по двору и ныряет под арку, — Я че, уёбок? — Хуй тебя знает, — резонно отвечает Дима. А Тоха не уёбок. У Тохи малолетка, Тоха ходит отмечаться на Апрашку, в опорник, а учат там шибко строго, синяки неделями не сходят. — А звать-то его как? — Невзначай интересуется Тоха. — Ты в уши долбишься, что ли, — ворчит Диман и уходит к дому. — Блаженный его звать. Блаженных Тоха не обижает, блаженные наследуют царствие божие. В бога Тоха верит по своему, тихонечко, за мамку просит там иногда, да фарту, а в целом, сам справится. Бог-то, он наверное, только блаженным и помогает. Вот этому, в красных кедах, например. Тоха смотрит на краешек бежевого плаща и отчего-то улыбается. Блаженный живет на шестом: коричневые двери с цифрой 8, широкий подоконник, а окна выходят во двор, Тоха ещё когда проследил. Диман щурится нехорошо сквозь мутное стекло очков: — Хуле ты там все трешься? — Смотрю, — жмет плечами Тоха. Где-то на шестом грохочет по крыше ливень. Тоха бы подобрал осколок зеркала возле парадной, поймал бы солнышко и пустил бы его к Блаженному в окошко, но на улице хуярят хлёсткие капли и по крыше грохочут. Спряталось солнышко. А Тоха-то чё, так, чисто посмотреть на него, если че попиздеть за жисть, чтоб при случае новым соседям с хмурой рожей говорить: «Наш это. Трогать его не моги». — Он это, — мнется Серёга и тащит из тохиной пачки сигу. — Не лезь к нему, короче. Если че косякнет — мне маякни, соседи мы. — Да не лезу я, — отмахивается Тоха и лезет настырно, под дверьми караулит. Так, собственно, с Серегой и знакомится. В квартиру его не пускают, конечно, но на нижней площадке перетереть приходится, че, почём, и нахуя. В разгар дебатов, или ещё какой хуйни, Тоха не ебет, если честно, заветная дверь коричневая протяжно скрипит и в дверях рисуется Блаженный, спускается один пролёт и тяжело прислоняется к Серёге, укладывая на него голову. И Тоха, нахуй, умирает. Потом, конечно, Тоха воскресает, ещё чего, помирать удумал, а отмечаться в опорнике за тебя кто, сука, будет? А на работу твою сраную кто за тебя пойдет? Но это потом, а пока Тоха умирает, дышит, сука, через раз, чуть ли не очком и смотрит во все глаза. — Братан, — тянет хриплый голос, и Тоха видит впалые щетинистые щёки, смешной нос, высокий лоб, как на картинках всяких поэтов, и огромные зрачки, перекрывшие радужку. — Ты чего завис? Пизда всему. Тоха смотрит вверх и думает: пизда всему. Это до него потом доходит, что Блаженный-то марафетчик. А пока все, чего он хочет, чтобы Блаженный прислонился так к его плечу, поудобней-то будет, чем с мелким Серёгой, и протянул этим довольным голосом дворового кошачьего авторитета «братаааан». Это, собственно, все, чего, сука, хочет Тоха. Ну, марафетчик и марафетчик, думает Тоха и снова идет сидеть в ту парадку. Дверей в ней отродясь не было, не парадка вовсе, падос натуральный, но надо говорить правильно. Серёга сказал, что Блаженный — умненький, и Тохе бы не ударить в грязь лицом, да только все, что по жизни Тоха делает, это пиздячится еблом в говна. И в марафетчиков. Тоха садится на ступеньки, дергает кольцо на банке, слизывает текущую пену. — Ну, здорово, сталкер, — Блаженный падает жопой рядом на ступеньки и протягивает лапу. Зрачки у него нормальные, Тоха проверяет, но немного перегибает палку и ухает с головой в эту ебаную прозрачную, глубокую воду. — Звать-то тебя как? — Здорово, — сипит он, отмерев. — Тоха. Антон. — Угостишь сигой, Антон? — Блаженный зубоскалит, в парадной становится светлее, Тоха трясет башкой и лезет в карман за сигами. Не срать, приказывает он себе, не срать. Руки почти не трясутся, заебись, справляемся. Блаженный сигу зажимает в зубах, наклоняется ниже, Тоха долго думает, зачем? В голове у него тупые люди играют в тупое «Поле чудес» и из тупых букв составляют тупые слова, специально, чтобы Тоха их ронял, как розы на похоронах. — Огоньку дай? — улыбаясь, просит Блаженный. Тоха хлопает глазами. Огоньку? А, жигу? Зажигалка находится в третьем кармане на штанах, от Блаженного пахнет жвачкой, такой, как раньше, а на улице звенит трамвай. — А ты... — Мямлит Тоха и закуривает тоже, чтобы тупо заткнуть рот. — Я тебя помню, ты с Серым тогда стоял, — улыбается Блаженный. Как есть — блаженный, чего лыбу-то давить все время? У него улыбка — на сто пятьдесят ватт, у него красные кеды, у него плащ и глаза, как вода текучая, Тоха эту воду пальцами ловит, и зачерпнуть никак не может. — Стоял, — соглашается он, и смотрит исподтишка, украдкой, как у самого себя воруя. — Лет тебе сколько? — Двадцать три, — врёт Тоха. Блаженный смеется, качает головой, смотрит вдруг пронзительно: — Нравлюсь я тебе, Антон? Тоха умирает нахуй снова, подыхает в зассаной парадной без дверей, на ступеньках выше пятого, вечером восьмого апреля. — Нравишься, — хрипит он. И не пиздит, а правду говорит, нравится ему Блаженный, пиздец как. — Хочешь, поебемся, — лениво предлагает текучая вода, и Тоха стонет почти в голос, потому что, сука, хочет, и хоть себе-то, не пиздел бы, хотел с самого начала. Себе, так уж и быть, пиздеть он не будет, но признать это вслух — а хуй вам двухкомнатный не нужен? Тоха открывает рот и со стороны слышит: — Хочу. Долбоеб. Сначала Блаженный сидит у него на подоконнике и болтает ногами, кеды валяются у обувницы, он смотрит в окно, длинный, тощий кот, красивый, господи, красивый, из-под штанов этих узких тонкая щиколотка, Тоха хочет щиколотку эту поцеловать. Сам-то Тоха простой, хуле ему, пока чалился, видел мальчиков с тонкими щиколотками, которых загибали на баловство, сам загибал, знает, чё как, но тут, кажется ему, другое, щиколотка эта особенная, и сам — Блаженный. Блаженный марафетит. Щурится на солнце, зрачок кошачий огромный, крупинки падают на колени. Тоха сидит на полу у его ног и смотрит во все глаза. Под рёбрами ему больно. — Как тебя зовут? — шепчет Тоха и ловит щиколотку холодными пальцами, штаны задирает, как конфетную обёртку, гладит выше и губами трогает выступающую косточку. — Какая разница, Антон, — смеется Блаженный и ставит ему вторую ногу на грудь. Он же чётко понимает пока, что он делает с Тохой, так хулё лыбится-то? — Скажи, — сипит Тоха и накрывает ступню на груди ладонью. — Скажи. — Арсений, — прикрывает глаза Блаженный, улыбка не тухнет ни на один ватт из ста пятидесяти. Арсений. Арсений. Сердце сбивается. Для Арсения хочется именно Антоном быть, не Тохой, не собакой, которой позволили об ноги потереться. Арсений запускает пальцы в волосы ему, сжимает у корней приятно так, тянет. Не собакой, пожалуйста. Потом мы разберемся, зачем соглашались и блядство ли это, ебаться, только что имя узнав, но Антон жадный, эгоист, похуй, похуй, похуй, сейчас хочется, подумаем потом. Арсений спрыгивает с подоконника, напевает что-то нескладное, тянет Антона за руку и он послушно встает. В комнате у него базар, конечно, кровать помягче шконки будет, но к порядку Антон не привык, и стульев у него нет, и...нахуя это всё? У них на крытом было все просто, пацаны в дальняке выстраивались в очередь, и пока очередь доходила до него, барсук уже еле дышал и все так грязно было вокруг, и вставил, подергался, кончил, а тут. А тут что делать-то? — Двадцать три? — Арсений улыбается, но Антону уже не хочется, чтобы улыбка исчезала. Такой вот, Блаженный, господи, пусть улыбается всю жизнь, пожалуйста, не надо фарту, только пусть улыбается. — Двадцать, — ломается голос у Антона. Он хватает пальцами воротник рубашки, богато-дорогой, и отгибает краешек, обнажая ему шею. — Сколько чалился, братан? Антон замирает. Пальцы все ещё шею Арсению наглаживают, а сколько Антон чалился? А сколько метров до метро? А сколько ехать от Сенной до академии Колпина? — Три года, — хрипит он. Арсений толкает его в грудь, валит на кровать и забирается верхом. — За что? — Отчима ебнул, — честно говорит Антон. — Мамку он это... Арсений наклоняется и целует его, перебивая. Как, сука, невежливо. И Антон нахуй умирает в третий раз. Как сердце все ещё бьется? Антон не умеет целоваться. Откуда бы ему, блядь, уметь. Ему бы сейчас воскреснуть, и он обнимает Арсения за шею, дышит носом, живёт. — Разомкни губы, — тихо просит Арсений. Антон приоткрывает рот и это похоже на шокеры, его хуячит током в солнечное сплетение, язык в его рту, вкус жвачки, тело сверху, и это кайф. Арсений тихо смеется прям Антону в рот: — Меня можно трогать. Антон трогает. Ведет ладонями по спине под рубашкой, сжимает бока, и целует тоже в ответ, ловя ритм. Хорошо. Жарко и до смерти хорошо. Свой член он находит вздыбленным, натянувшим спортивки, и Арсений приятно задевает его бедром, но ничего не говорит. Это же просто, интуитивно, знание через миллион лет донесенное, Антон тянется пальцами под узкие штаны и трогает Арсения меж бедер, сжимает упругое, и совсем ему не противно. Арсений фыркает ему на ухо, как лис: — Тише, я никуда не денусь. Он выпрямляется и балансирует, губы — малиновые от щетины Антона, глаза шалые, пуговки на рубашке мелкие пальцами перебирает: одна, вторая, третья. Антон тянет руку, спускает с плеч ткань и валит его на себя, плечи эти выцеловывая. Арсений снова смеется и Антон за этот смех готов отдать все, что у него есть. За тяжесть тела на коленях, за эти плечи под губами, за ваши не-гулянья под луной, за солнце не у вас над головами, блядь. — Не думай, — просит Арсений, скатывается с него, сдирает с себя штаны. Антон взглядом облизывает длиннющие ноги, и не думает, не думает, не думает. В квадрат окна долбится солнце, шпарят батареи, Антону жарко, у него на бедрах Арсений, сосредоточенно двигается, скользит по члену вверх и вниз и это в тысячу раз лучше, чем было на зоне. В миллион раз. Бок колет фольга от резинки, но на самом деле плевать, Антон жмурится, прижимает Арсения к себе как святыню и умирает с каждым толчком. Об живот трется мокнущий головкой арсеньевский член и Антону не западло обхватить его пальцами, погладить, приласкать. Он прижимается губами к шее: — Сколько тебе лет? Арсений не может прекратить смеяться. Конечно, блядь, понятно, что это он от марафета, но как-то похуй уже. Антон тупой долбоеб, он подумает обо всем потом. — Тридцать семь. Он как-то по особенному выгибается, рёбра беззащитно выпирают, Антон накрывает плоский живот ладонью. — Ты красивый. — Я знаю, — жмёт плечами Арсений. Арсений знает все: как выгнуться, как поцеловать, чтобы пульс зашкалил, как посмотреть из-под ресниц так, чтобы Антон сам ощутил себя под марафетом, как сжаться на члене так, чтобы мозги нахуй вытекли. Антон прячет лицо в изгибе шеи, на ключице, где кожа прохладнее, целует и дохнет от нежности в горле. Арсений обеими руками прижимает его голову ближе. Антон больше не умирает, а наооборот, чувствует себя невозможно живым. — Знаешь, о чем я мечтаю? — Шепчет Арсений и поднимает к себе его голову. — О чем? — Спрашивает непослушными, зацелованными губами Антон. — Летать, — просто отвечает ему личная антонова погибель с глазами, как вода, и целует его снова. Антон клянется себе, что научит Арсения летать без марафета и прижимает его к себе крепче. — Антон! Антон поднимает голову, щурится на солнце, грязные окна бликуют, и пахнет пылью и цветами. У парадки Арса вчера зацвела яблоня, а сегодня сыпет розовым на утоптанный, раскалённый асфальт. Арс сам как лепесток, розовый, торчит в окне, прикрывается от солнца ладонью, но Антон снизу видит, какое счастливое у него лицо. Антон так невозможно влюблён, что даже не будет ругаться на этот срыв, просто сейчас поднимется и отберет остатки мефа, а потом зацелует его вдоволь. — Антон! Смотри! Антон смотрит. — Я лечу! Антон смотрит. Арс летит. Розовый яблочный цвет сыпется на асфальт и пачкается в крови. Блаженны наследуют Царствие Божие.