Атласная лента

Был самый обычный июньский полдень, жаркий, сонный, безветренный. Через прозрачный потолок-полусферу круглый зал заливал солнечный свет, а моё тело медленно заливала приятная слабость. Она поднималась, казалось, от самых стоп. Холодный мраморный пол, не прогретый едва вошедшим в зенит Солнцем, тихонько утягивал силу из обнажённых ног. Утягивал вместе с теплом. Слабость неумолимо поднималась выше, и скоро стало понятно, что не слабость это, а сладкая своей редкостью истома, нега. Предвкушение. Я захотел оттянуть нежно-острый момент возбуждения и постарался угадать, о чём сейчас думает человек, стоящий позади меня. Я едва слышал его дыхание, ровное и глубокое. Хах, зачем гадать, он не может не думать о нашем предстоящем развлечении. От этого возбуждение лишь усилилось, и нега заливала теперь всё тело ниже пояса. Я с досадой отметил, что дыхание стало неровным, ну когда я научусь быть более сдержанным? Я смотрел всего-то лишь на тёмную атласную ленту, что лежала передо мной на овальном столике из красного дерева. Смотрел на ткань и видел цельный простой инструмент, который принесёт мне сегодня не меньше удовольствия, чем рояль, стоящий посреди зала. Однако, по части удовольствий никто не сравнится с тем, кто стоит позади меня, даже атласная лента. — Может, начнём уже? — немного севшим голосом спросил я, привычно избегая всякого приветствия. — Так не терпится? — ласково промурлыкал Антонио на ухо. — Ты ведь знаешь, что скоро будешь умолять прекратить. Будешь едва сдерживать слёзы и дрожать. Почему ты не хочешь оттянуть этот момент слабости? — Я хочу приблизить его, — сглотнул я. — И это не слабость, это… освобождение. Ты сегодня снова приготовил мне сюрприз? — И не один. Тебе понравится, — Антонио ласково огладил мои плечи, словно пытался поделиться теплом, а я не сдержал судорожного вздоха. Что бы он ни придумал, всё будет лучше, чем это томление, оно становилось уже невыносимым. Давай же, скажи что-нибудь ещё, я уже не могу говорить, в глазах мутнеет от желания. Я чувствую себя игрушкой в руках непредсказуемого ребёнка… Я ощущаю, что теряю волю, но рядом с Антонио я могу себе это позволить. — Опустись на колени, — холодно приказал он, контрастируя со своей привычной мягкостью и нежностью. Ого, этого раньше не было. Что же, тем лучше… Сердце начинает бить молотом и на миг я со стыдом думаю о том, что обычно оно так бьётся, когда я творю, а не отдаюсь чувственным развлечениям. Я замешкался, и это не осталось незамеченным. — Непослушный, — на задницу хлёстко опускается ладонь, и я невольно заливаюсь краской, представляя эту картину. Строгий, словно сбежавший с тоскливого обсуждения бесполезного законопроекта Антонио и я, с растрёпанными светлыми локонами, розовеющими щеками, в одной расстёгнутой блузе и тонких голубых джинсах, покорный и смиренный. Антонио наверняка сейчас в строгом костюме, рубашка заправлена в аккуратные брюки, и по правилам этикета, естественно, они охвачены ремнём. Тяжёлым ремнём из натуральной кожи, графитово-серым с серебристой пряжкой… М-м-м, какие жуткие и сладкие моменты связаны с этой вещицей. Забавно, что люди, видящие в нас конкурентов, соперников, готовых вгрызаться друг другу в глотки за место под солнцем славы, даже не подозревают, что этот ремень хранит атомы меня. Моей кожи, тела, души. Их я отдал добровольно, их я отдал по любви. — Сегодня играем в укрощение строптивого, да, герр Моцарт? — раздаётся сухой смешок и грудь обжигает сладкой болью — любовник без предупреждения зажал сильными пальцами мой сосок. — А… Сейчас я всё сделаю как надо, герр, простите меня, — от боли, наслаждения и предвкушения мир вокруг подёргивается дымкой. Он отпускает, а я закусываю губу и послушно опускаюсь на колени. Пол теперь кажется не холодным, а охлаждающим, так сильно горит моё тело. А что же будет, когда… Ох. Я наконец вижу Антонио. По нашей договорённости мы приходим в этот зал с разницей в десять минут, и я не должен его видеть до того пока он сам не покажется, это я придумал. Не знаю, зачем, просто так более интригующе. А вот теперь самое главное. Антонио пропускает сквозь пальцы чёрную атласную ленту, не сводя с меня глаз. Вы когда-нибудь смотрели в глаза человеку, который вам нравится? А если этот человек ещё и будет иметь над вами неограниченную (по вашей же воле!) власть? Это более интимно, чем секс, уж поверьте. — В жёлтой прессе смакуют слухи о нашей вражде, — едва слышно шепчет он, растягивая аккуратные губы в немного зловещей улыбке. Мне кажется, что шёпот эхом разносится в пространстве. Карие глаза Антонио становятся чёрными как лента, которой он прикасается сначала к своим губам, а потом к моей щеке. — А мы есть и враги… Ненавидящие друг друга злобные бессердечные враги. Покажите, как вы меня ненавидите, герр Сальери, — не сдерживаю смешка я. Всё же очень приятно, когда никто мало того, что не знает о любовных отношениях, но и принимают их за нечто противоположное любви. — Советую вам покориться и помалкивать, герр, — ощутимо шлёпает меня по щеке Антонио, а в глазах так и пляшут солнечные искорки, смешливые. — Ага-ага, и оставаться на своём месте, помним, проходили, — ну никак не могу успокоиться я. Возбуждение понемногу отступает, да и Антонио явно не нравится, что разговор уходит в другое русло. Нет-нет, в этой игре герр Моцарт должен быть молчаливым и послушным. Я и сам это понимаю и опускаю в пол глаза, шепча мольбы о прощении за дерзость. — Будешь наказан, — холодно произносит Антонио, двумя пальцами властно поднимая меня за подбородок. — Тогда получишь своё прощение. Но сначала… Не успел я ничего сказать, как он обошёл меня. Ну вот, паззл сложился, игра началась. К глазам так знакомо прикоснулась прохладная гладкая ткань, ресницы смялись под ней. Я вздохнул, и меня поглотила желанная и страшная темнота. Антонио туго затянул узел на затылке, я даже почувствовал, как давит на кожу эта лента. Закружилась голова, внизу живота начало тянуть ещё более нестерпимо. Я едва слышно всхлипнул. — Марш к роялю, — бросил Антонио, жёстко дёрнув меня за отросшие вихры на голове. Дорогу я помню, не заблудишься. Комната всего-то метров двенадцать в диаметре, и кроме рояля в нерабочее время в ней один единственный стол, и тот я сам притащил. Вот и инструмент. Крышка заранее поднята, всё готово к выступлению для одного зрителя, для Антонио. Так привычно садиться за рояль. Клавиши уже успело немного нагреть полуденное Солнце, и касаться их даже более приятно, чем обычно. Мне не требовалось времени, чтобы определить первую октаву и ноту до, для разминки я построил от неё гамму на фригийский лад, а затем перешёл на другую октаву. — Что-нибудь поинтереснее, — процедил Антонио где-то слева от меня. — Сыграй любое моё произведение. Они все превосходны. — Они все у вас похожи друг на друга, герр посредственность, — с чувством подыграл я, желая, чтобы Сальери давил на меня больше, чем эта подступающая темнота. Что-то сжималось в груди от недостатка света, благо, есть музыка. Антонио недавно написал песню, точнее, музыку для неё. Её я и начал играть… Лёгкая, задорная мелодия разлилась по залу, солнечным зайчиком запрыгала в такт моим пальцам. Я люблю и умею играть с завязанными глазами, но находиться с повязкой на глазах больше пятнадцати минут невыносимо. Интересно, как надолго хватит меня сегодня? Солнечный луч мягко тронул запястье, подбадривая, напоминая, что Солнце никуда не исчезло, обещая, что сегодня страшно и неуютно от темноты мне не будет. Рояль гудит, подпевает, он сам радуется, что служит Искусству. Сыграв песню, я перешёл на сложную полифоническую пьесу, чтобы было интереснее. Немного страшно от того, что может сделать Антонио, если я ошибусь. Я разрешил ему делать со мной всё, что он захочет. Но отвлекаться и думать об этом не стоит, тем более я искренне наслаждаюсь, пальцы привычно летают по октавам, ноги безошибочно выгадывают моменты, где необходимо использовать педаль. Это интуитивное понимание гармонии и есть — свобода. Когда я играю, дышать становится легче, словно я поднялся высоко-высоко в горы. Музыка по спирали отходит от рояля, по круглым стенам пушистым шариком катится всё выше, к небу, к Солнцу… — Ай! Что ты делаешь, я же всё сыграл правильно! — с обидой вырвалось у меня, когда мою щёку обожгло болью. Странно так, будто он не ладонью меня ударил, а чем-то вроде резиновой линейки. — Здесь я решаю, что ты сыграл правильно, а что нет, — сладко пропел Антонио, судя по голосу, оказавшийся теперь у меня за спиной. — Это нечестно, — проскулил я, внутренне ликуя от этой жёсткости. Поиграл на рояле, теперь время для взрослых игр. — Герр Сальери, за что вы меня так ненавидите? Вы мне что… — улыбнулся я, блеснув зубами, — завидуете? Было в самом деле больно, когда он за волосы стащил меня со стула и бросил на пол. Я упал набок, ощутимо приложившись левым бедром и локтем. Лента несколько ослабилась, и я случайно увидел тонкую полосу света снизу повязки. Не успел я опомниться, как Антонио схватил меня за шею, и я тихонько заскулил. Опять синяки прятать, ну что ж ты будешь делать. — О да, я вам завидую, иногда мне так хочется побыть таким, как вы. Таким беспечным и безмозглым кретином без капли самоуважения, — рычал он мне на ухо, крепче сжимая шейку. Я втянул в себя воздух, сквозь тонкую ткань блузы чувствуя его тело в жёсткой, будто накрахмаленной одежде. Горячая сухая ладонь медленно, с нажимом провела по груди. Ненадолго остановилась, прощупывая учащённое биение сердца, помассировала, будто желая забрать его из груди. Затем мучительно ласково поползла ниже… Я жалобно вздохнул, таким образом моля не останавливаться, и он назло мне остановился, напоследок пощекотав пальцами нежную кожу у самой кромки одежды. — Тоже иногда хочется почувствовать себя шлюхой, — прошептал Антонио ещё тише, ещё плотнее прижимаясь прохладными губами к горящему уху. — Тоже хочется горячим и разомлевшим лежать на каменном полу, после того, как мной жёстко попользуется такой, как я. Вот только другого такого как я нет. Он встал, отпустив мою шею. Я восстановил дыхание, невольно потёр тыльной частью ладони шею. Без зрения становилось неуютно. Спустя какие-то десять минут мои руки сами потянутся к повязке, чтобы её снять, но мне этого не позволят. Желание снять повязку будет увеличиваться с каждой минутой, и скоро я буду уже молить о прекращении игры. Но пока что терпимо. Я даже видел смутные пятна, если открывал глаза под повязкой. Слух в эти моменты обостряется, но даже если бы не обострился, я все равно не мог бы не услышать тихий металлический щелчок расстёгивающейся пряжки ремня. — Надеюсь, в этот раз тебе удастся лучше… Впрочем, твои неумелые попытки сделать глубокий минет невероятно милы, — смеётся итальянец, а я… Я уже совсем ничего не могу думать. Если он сейчас посадит меня за рояль, я даже гамму типа натурального мажора нормально не сыграю. — Иди сюда, — говорит он где-то справа от меня. Из-за чёрной ленты и нахлынувшего возбуждения теряется чувство ориентации в пространстве. На ослабевших ногах я поднимаюсь, но тут же снова опускаюсь на колени по приказу своего «врага». — Ползи, вот так. Когда-нибудь надо точно записать наши игры на видео, вдруг мы однажды поссоримся, а у меня такой компромат, — издевается он, нарочно отходя со своего места, как только я подполз к нему. — Если хочешь поиграть в жмурки, то я требую равных условий, вставай на колени, Антонио, — криво усмехнулся я, пытаясь по звуку отыскать своего соперника. — Прямо-таки требуешь? — насмешливо раздаётся позади меня, и я резко оборачиваюсь, на обращая уже внимания на зуд в коленях. Рукой я попытался схватить Сальери за ногу, но лишь получил по предплечью чем-то упругим и хлёстким, а мужчина легко выскользнул и оказался где-то в шаге от меня. — Твой дерзкий ротик стоит заткнуть кляпом, — удручённо протянул Антонио. — Честно признаюсь, тебе вообще стоит жить с кляпом — будешь и красивее, и молчаливее — идеальный любовник. Один минус — ты настолько болтлив, что скорее кляп этот проглотишь, чем будешь молчать хотя бы час. — Ну хоть раз вы не ошиблись в своих догадках, герр Сальери, грамоту вам что ли выдать за такое достижение, — громко шепчу я, улыбаясь. И тут же вскрикиваю: бедро словно что-то жалит. Только теперь до меня доходит, что в руках Антонио, скорее всего, стек. Признаться, порка не самое моё любимое в наших играх. — Это то, что я думаю? — немного дрожащим голосом спросил я, потерев место удара, которое уже начало гореть и чесаться. — Это твоё наказание, — ровным голосом отвечает Антонио, и в тот миг он наверняка пожимает плечами. Неизбежность боли заставляет меня ненадолго проглотить язык. Страшно, но ведь этих острых ощущений я ищу. Момент смятения не остаётся незамеченным моим внимательным любовником: пальцы ободряюще гладят щёку. — Если сейчас всё сделаешь идеально, буду понежнее, — мягко шепчет Антонио. Я начинаю дрожать от желания снять чёртову повязку. Идеально никогда не получается, а он всё требует совершенства. Велит расслабить горло, не пользоваться руками, не забывать работать языком. Из глаз текут слёзы, повязка намокает. — Хватит, — и в этот раз хриплю я, отстраняясь. Горло жестоко саднит, хочется пить, губы гудят от непрерывного трения. — Ну не могу я, ты же видишь. Не получается. — Очень, очень, очень плохо, — отрезая каждое слово говорит Антонио. — Я и так даю тебе слишком много поблажек, дорогой соперник. А ты не только дерзишь, но и не можешь выторговать себе прощение за моё удовольствие. Снимай рубашку. Я пытаюсь дерзко улыбнуться, но не могу скрыть дрожь в губах. Впрочем, предвкушения и желания во мне гораздо, гораздо больше, чем страха. Страха неизвестности, в который меня окунает чёрная атласная лента. — Только не до крови, — предупреждаю я, удобнее устраиваясь на полу. — А это уже не тебе решать, дорогой враг, — фыркает Антонио, отходя в сторону, видимо, за каким-то девайсом. — Постели на пол рубашку и ложись на спину. Кажется, я близок к «моменту слабости» когда слышу, как Сальери обходит меня, разглядывает. Примеряется? — Знаешь, я подумал, что стану меньше тебе завидовать, если ты будешь в чём-то хуже меня, — начинает мурлыкать он, и этот бархатный голос заставляет покрыться меня мурашками. — Я идеально знаю теорию музыки. А так ли идеален ты? Дыхание учащается. Вот что я не слишком люблю, так это теорию. Слух у меня абсолютный, опыт большой, я по наитию строю безошибочно прекрасные композиции. Мне теория и не нужна особо. Интересную игру придумал Антонио, очень интересную. — За каждый неправильный ответ будешь испытывать свою желанную боль. За каждый правильный будешь вознаграждён поцелуем. Но если всё ответишь верно, — он склонился надо мной, провёл руками по бокам, пересчитывая рёбра, а я что-то невнятно зашептал… — Если всё ответишь верно, я снова буду тебе завидовать, дорогой враг. И тогда ты будешь носить эту атласную ленту ещё не один час. Приступим? — Да, — выдохнул я. Антонио поднялся, сделал ещё несколько кругов возле моего распластанного тела. Если бы удары сердца превратились в ноты, они были бы шестнадцатыми. Кажется, даже дышать от волнения тяжело, я нелепо мну в пальцах ткань собственной рубашки. — Сколько обращений у септаккорда? — Он пошлёпывает чем-то, может, тем же стеком, а голова начинает кружиться, хоть я и неподвижно лежу на полу. Наверное, можно просто назвать число, пусть даже и неправильно, лучше так, чем мучиться. Антонио опускается на пол рядом со мной, осыпает грудь невесомыми поцелуями. Кажется, что прохладные и чуть влажные от росы лепестки цветов ложатся на моё тело. Это томительно, до потери ясной мысли сладко, но я ещё могу держать себя в руках. Мысленно проигрываю в голове септаккорд и строю его на нотном стане. А обратить его можно так… И так… И ещё… — Т-три? Три обращения? Наконец он нависает надо мной, ставя ногу между моих колен, крепко прижимает запястья к полу и целует. Я жадно ловлю эти нежные, родные губы. Кажется, ему самому не хочется прерываться, но он сам начал эту игру. Надо закончить. — Ещё четыре вопроса и закончим на этом, — прерывисто шепчет Антонио, покрывая поцелуями моё лицо, так жаль, что я его сейчас не вижу! Впрочем, приятные ощущения притупляют этот слепой дискомфорт. Он поднимается, и скоро снова становится строгим и холодным. И сердцебиение снова учащается, когда я понимаю, что он и в самом деле оглаживает моё тело стеком. То, что я его не вижу, невероятно обостряет ощущения, вздох, сорвавшийся с исцелованных губ, смешивается со стоном. Антонио удовлетворённо смеётся. — Надо спросить что-то посложнее. Хм-м… Как заполняются тоны в мажорной гамме в восходящем движении? Чтобы она стала хроматической, разумеется. Ох, вот и прилетели. М-м-м, если это мажорная гамма в восходящем движении… какие-то ступени повышаются… Но одна не повышается, вместо неё понижается другая ступень. Надо вспомнить, какие это ступени, а я не могу сосредоточиться! Лицо заливает краской, чувствую, что горят уши. Я судорожно втягиваю воздух, он кажется таким густым от напряжения! Пытаюсь унять возбуждение, охватывающее при мысли об ошибке и наказании за неё. Пальцы нервно сминают шёлк рубашки, похоже, я её до дыр сейчас протру. — Мне долго ждать? — правый бок чуть ниже рёбер обжигает болью. Место удара предсказуемо чешется, а ведь это всего один. На меня посыплются десятки, если я ошибусь. И я получу поцелуй, если отвечу правильно. Но я не могу вспомнить и не могу сосредоточиться, чтобы представить, как бы это выглядело на практике! Я со свистом втягиваю воздух, ощущая яркую волну подступающей паники, которой и не противлюсь. Именно этот страх для меня особенно приятен. — Я не помню, — всхлипываю я, извиваясь от очередного хлёсткого удара. — Повышением ступеней кроме… пятой? Нет, первой! Нет, обоих сразу, вот! Антонио молчит. Неужели я угадал? Очень мило, если так… — Всё смешал в одну кучу: понижение, повышение, минор, мажор… Ты ошибся, Моцарт. Спутал с нисходящим минором, в нём эти ступени не понижаются. Кажется, я холодею и проваливаюсь куда-то вниз. Вслед за этим на меня начинают сыпаться первые удары. Я едва сдерживаю руки, так и дёргающиеся, чтобы прикрыть тело. И, наконец, начинаю в открытую плакать от странного сладостного чувства беспомощности. Воздух со свистом рассекает стек, а я вторю этой симфонии боли своими тихими вскриками. — В мажорной гамме. Не повышается. Шестая ступень. Вместо неё. Понижается седьмая. Мы оба переводим дыхание. Я невольно растираю вылившуюся из глаз влагу по щекам. Странно, но мне очень хорошо. Словно я избавился от чего-то мучающего меня, будто долго шёл с тяжёлым рюкзаком за плечами и вдруг снял его. — Какие ступени лада традиционно считаются устойчивыми, а какие неустойчивыми? Кажется, Антонио захотелось поцеловаться. Даже не слишком сведущий, лишь интересующийся музыкой человек, способен ответить на этот вопрос. Можно помучить Сальери ожиданием… Но, пожалуй, лучше скажу сразу, закончим поскорее эту игру и наконец отдадимся друг другу. — Устойчивые — первая, третья и пятая. Неустойчивые — вторая, четвёртая, шестая и седьмая. Он снова садится рядом, но в этот раз приподнимает мой торс. Я послушно сажусь к нему на колени и вслепую пытаюсь найти губы, но Антонио сам меня целует, обнимает за талию, гладит по спине. Эти нежности нравятся нам обоим больше, чем жёсткость, но от них почему-то более неловко. Я зарываюсь пальцами в его волосы, впервые за месяц не желая снять повязку с глаз, наверное, уже привык. Нежный поцелуй становится более требовательным, его острые зубы ощутимо покусывают нижнюю губу. — Ты красивый с этой повязкой и расцелованными до крови губами, — шепчет Антонио и бережно дует на укус. — Они такие чувственные, влажные, припухшие. Жаль, что я не умею рисовать. — Ты единственный, кто может сделать и увидеть их такими, этим и удовлетворись, — смеюсь я, нащупывая щёку Антонио. Он брился совсем недавно, кожа очень гладкая. — Продолжим? Осталось два вопроса. А потом… — Его рука скользит по бедру выше, к давно желающему ласки месту. Я готов скулить от удовольствия, но ещё рано. Мы продолжаем, он снова становится строгим и сосредоточенным. — Каков порядок появления диезов в тональностях? Похоже, Сальери думает, что я сегодня не в настроении для жёстких игр. Извини, Антонио, но я написал и прочитал столько произведений, что волей-неволей отпечаталась в моей памяти картинка с семью решёточками рядом со скрипичным ключом. Фа, до, соль, ре, ля, ми, си. Даже устно их запомнить просто. Вот только я уже получил свою порцию нежности, хочется чего-то поинтереснее. — Ох, как это сложно, герр — наигранно сокрушаюсь я, вновь укладываясь на спину. — Лучше бы вы меня спросили, какая тональность параллельна до-диез мажору. Этим я дал ему понять, что сейчас буду только притворяться, и что сильно наказывать меня не нужно. Лишь доставить острые ощущения. Он понимающе хмыкнул. Конечно, посмотрев на до-диез мажор на нотном стане тут же можно сказать правильный порядок. А музыкант не может её не представить, ну заметная она, запоминающаяся. — Тридцать секунд на размышления, а потом придётся выбивать из тебя ответ, — сухо говорит Антонио, звонко шлёпая чем-то. Похоже, вспомнил про ремень, какой догадливый. Запомнил, как мне понравилось в прошлый раз. — Си, ми, ля, ре, соль, до, фа! — с вызовом произношу я через тридцать секунд порядок задом-наперёд. И только начиная говорить осознаю, что это ещё и порядок бемолей. Правда, двоечник, отличник бы сразу про них подумал. — На такой простой вопрос не смог дать верный ответ, ай-яй-яй, чему же вас отец учил? Наоборот всё, герр, с точностью до наоборот, — сокрушается Антонио, а я закусываю дрожащую губу. И хочется и колется. Я сам этого хотел, я мог ответить правильно и получить нежные поцелуи. Теперь никуда не деться. — Не научи-ил... Тогда научу я. Раздевайся. Мда, сидеть мне будет больно. Но ведь сам напросился, верно? Я даже стремлюсь побыстрее избавиться от одежды. Вскоре из ткани на мне остаётся только чёрная атласная лента, и я ловлю себя на мысли, что не вспоминал о неприятных ощущениях, которые она доставляет, уже очень давно. — Иди к столу и ложись на него грудью, — голос Антонио раздаётся будто издалека, а меня снова начинает поглощать приятная слабость, страх, предвкушение. Я каким-то чудом вслепую быстро нахожу стол и опускаюсь на него. Хоть его и успели немного прогреть лучи, столешница быстро теряет тепло. Я трусь о лакированное дерево грудью, жалея, что это не камень и не металл. Было бы более возбуждающе, можно было бы представить, что я обречённая на заклание невинная жертва. Или подопытный для страшных экспериментов в пропахшей спиртом и формалином лаборатории. — Руки назад, свести за спиной, — командует Антонио, я непонимающе хмурю брови, но выполняю. — Вот и ещё один сюрприз, — говорит он. В ту же секунду я чувствую, как мои запястья обвивает прохладная гладкая ткань. Ещё одна атласная лента, только длиннее! Антонио тянет удовольствие, медленно затягивая тугой узел на моих дрожащих руках. Дыхание снова сбивается, возбуждение становится даже болезненным. Я жутко хочу разрядки, быть может, я кончу от одной только порки ремнём. — Не слишком туго? — О, забота проснулась, он такой, да. Поэтому я ему и доверяю. — Нормально, — быстро выдыхаю я. — Можно было даже сильнее… Начинай уже! — Не забывайся, сейчас я главный, — в наказание прикусывает мне ушко Антонио, а я начинаю с ума сходить от желания. А чего я желаю больше — эмоций Антонио, разрядки или боли? Затуманенные страстью мысли не дают думать, да и не время для рефлексии. — Семь ударов, — мурлыкает Антонио, оглаживая ягодицы. — Можешь кричать, на этом этаже только мы с тобой. Он будто сочувствующе гладит меня рукой по спине, а потом рука исчезает. Время и пространство сжимаются в невыносимо плотную точку. Две-три секунды и начнётся. Это время предвкушения самое жуткое и вместе с тем приятное во всей порке. Я невольно задерживаю дыхание… и слышу в воздухе свист. Как всегда, не удерживаюсь и вскрикиваю, но боли не чувствую. — Испугался? — смеётся Антонио. Ну я ему устрою после этого всего! Мысли прерывает звонкий шлепок ремня об обнажённую кожу, сначала я слышу звук, а уже затем чувствую острую боль. Крик вырывается откуда-то из глубины тела, но это скорее не крик страдальца, а сладостный стон. Любовник с оттяжкой ударяет меня ещё раз, я взвизгиваю, переступаю с ноги на ногу. Возникает жгучее желание прикоснуться к члену, но руки предусмотрительно связаны. Чтобы немного унять желание я трусь сосками о стол, воображая себя бесправной и унижаемой жертвой, которую могут безнаказанно замучить до смерти. Два удара подряд, один приходится по бёдрам. Повреждённая кожа горит от боли, щёки горят от возбуждения и стыда, а глаза от жгучих слёз и повязки. Кажется, что мир сократился до двух человек и неба. Только оно видит то, что мы творим в этом зале, но я не думаю, что нас за это можно осудить. В конце концов мы оба лишь получаем удовольствие, занимаясь любовью. Это ведь лучше, чем вражда? — Уже плачешь, мой милый враг? Осталось ещё три удара. Антонио склоняется надо мной, прохладной рукой гладит припухшие гудящие полосы от ремня, утирает пролившиеся слёзы. Несколько слезинок даже попали на столик, я слышал, как они почти беззвучно соприкоснулись с поверхностью. Когда я немного успокаиваюсь и восстанавливаю дыхание, он продолжает. Удар — и я со стоном проезжаю грудью по столешнице. Повязка уже совсем влажная, но темнота уже менее невыносима, чем сладостная пытка. Ещё удар — я дёргаюсь и кричу, возбуждаясь от собственного жалобного крика. Связанные за спиной руки непроизвольно дёргаются, ноги подкашиваются, начинают дрожать. Я уже не стою, столик просто поддерживает моё обмякшее тело. Последнего удара я жду долго. Антонио усыпляет мою готовность к боли нежными прикосновениями к горящей коже. Дразнит, медленно водя рукой по стволу члена, а губами поцелуями вдоль позвоночника, снизу-вверх, а затем слегка кусает шею. Я невольно хихикаю, это так щекотно и мило. Но в миг моего расслабления Антонио резко отстраняется и наносит последний удар ремнём. Плотная жёсткая кожа звонко соприкасается с моим телом, и я кричу, вот только вовсе не от страха. Словно горячие иглы пронзают меня, ноги окончательно отказываются держать пылающее от боли и удовольствия тело, и я оседаю на пол с тихим стоном. Тёплые заботливые руки «врага» обнимают меня, любимые губы сцеловывают с лица слезинки. — Спасибо, Антонио, — шепчу я ему. — Тебе понравилось? Я боялся, что переборщу… — Нет, всё отлично, давай уже последний вопрос, — я уже улыбаюсь, зная, что впереди будет только удовольствие. Ну или не только, если я отвечу неправильно. — Прости, я так хочу тебя, даже ничего путного в голову не идёт, — смущенно смеётся Антонио, щекоча дыханием мою шею. — Ну и правильно, не надо нам путного. Надо распутное… — Что является основой любой гармонии, гений? — М-м-м, — откидываюсь я спиной на его руки, а он тем временем начинает развязывать мои запястья. — Думаю, основой любой гармонии является любовь. Точнее любовь она… и есть гармония, если это любовь глубокая и светлая, чистая, незамутнённая ревностью или нелюбовью к другим людям. Именно такая любовь бесконечна и даёт начало всем гармониям этого мира. — Очень верно, — теперь мы уже обнимаемся, но я всё ещё не вижу его. Не вижу, не вижу… Но чувствую. И он довольно жёстко притягивает меня за шею к своим губам и шепчет, обжигая их дыханием. — Мудрый мой, за это я и люблю тебя. Но всё же ответь, что является основой гармонии в мажорных и минорных композициях. Мы же всё ещё играем… — Это главные трезвучия. Мажорные и минорные трезвучия на ступенях тоники, субдоминанты и доминанты. Остальные аккорды побочные и лишь дополняют их… Как и эти игры лишь дополняют нашу с тобой любовь. Не будь их — ничего бы даже не изменилось, мы бы так же любили друг друга. Правда, стало бы меньше яркости, остроты, жизни, мелодия стала бы более строгой… целомудренной. Как музыка, издаваемая старинным органом в тёмном, в готическом стиле обставленном помещении. Меня гораздо больше устраивает этот залитый Солнцем круглый зал, где только небо и может увидеть нас… — Господи, как же я люблю тебя, — шепчет Антонио, обнимая меня ещё крепче. — Неужели, чтобы молодому человеку в голову приходили такие мысли необходимо страдать? Тебе ведь было больно… — Я сам того хотел, Антонио, — со смехом отвечаю я, обнимая его в ответ, поглаживая по спине, по голове. — Я не из тех, кто любит звуки в унисоне, не тот, кто ищет покоя, не ценитель одного и единственного стиля или направления в музыке… да абсолютно во всём! Я люблю экспериментировать, люблю динамику, я люблю жизнь, а жизнь неизменно связана не только с радостью, но и с болью!.. И я люблю тебя. Я очень-очень люблю тебя, Антонио, — едва слышно шепчу я последние слова в губы своего самого близкого человека, своей личной гармонии. Наверное, в этот момент надо смотреть в глаза… Атласная лента чёрной гладкой змейкой соскальзывает на пол, и я наконец смотрю в глаза своей любви. Впервые я не испытал этого страха темноты и неизвестности после игр. Может привык, а может, моё доверие и любовь стали столь высоки, что вышли за пределы материального мира, оставив в нём эту ленту. Не видя ничего вокруг я увидел связь между мной и Антонио, глубокую, наверное, появившуюся ещё до моего рождения. Однако мы, как и атласная лента, все ещё в материальном мире. Кто-то скажет, что мы узники, но я бы сказал, что мы гости. И раз уж нам дана возможность наслаждаться телами друг друга, как можно отказаться от неё? Я помогаю Антонио избавиться от одежды. Быстро и нервно, смеясь и ругая за то, что одевается как на приём к королеве. А он называет меня своей королевой, ну спасибо! Когда Антонио вдавливает моё тело в холодный мраморный пол, то привычно целует, оставляя засосы на шее и плечах. Я верещу и называю его врединой и итальянской пастой, мда, я тот ещё сочинитель милых прозвищ! — Сейчас я подготовлю тебя, — хрипло шепчет он, протягивая руку к своей сумке, что всё это время стояла под столиком. — Заботливый ты мой, себя подготовь, сегодня я хочу, чтобы ты растянул удовольствие, — мурлыкаю я, а он достаёт смазку, в этот раз охлаждающую, интересненько. Хм, не интересненько, а прохладненько. Очень приятно, холод притупляет некоторый дискомфорт от проникновения. Трудностей не возникает, мы уже опытные любовники, а вот первые разы мне было дико страшно даже от мысли, что во мне что-то будет. Антонио отвлекает меня, умело лаская чувствительные соски, а я не вижу смысла сдерживать стоны и крики. Теперь я слеп от страсти уже без всякой атласной ленты, лишь смотрю в высокое голубое небо и благодарю весь мир за то, что существуют люди, способные не только платонически любить друг друга, но и доставлять такое удовольствие… Я подстраиваюсь под движения своего любовника, жадно притягиваю его к себе, и мы умудряемся дарить друг другу влажные, глубокие поцелуи, не сбиваясь с заданного темпа. Лучше неба только его глаза, ярче и горячее нас только Солнце, освещающее зал. В какой-то миг я полностью теряю ощущение пространства и времени. Я вскрикиваю в унисон с Антонио, и наш мир распадается на миллиарды миллиардов сияющих атомов, объединенных лишь одной гармонией, одной лишь любовью. Когда мы отдохнули и отошли от взрывов удовольствия, то, перешучиваясь, кто будет прибираться, быстро прибрались вместе. Даже рояль крышкой закрыли. — Ты забыл свою ленту, — сказал Антонио, когда я уже надевал свои конверсы. Он стоял одетый, причёсанный, такой строгий и аккуратный. Ничто кроме немного порозовевших щёк не выдавало в нём страстного человека, который способен заняться сексом с лицом своего пола в середине рабочего дня в маленьком концертном зале. — Оставлю её здесь, как символ этого материального мира с его плотскими удовольствиями, — улыбаюсь я, пальцем поглаживая атласную ткань. — Мы ведь ещё не раз сюда вернёмся. — Это точно, мой ангел, ещё не раз, — обнимает меня сзади за талию Антонио и зарывается лицом в волосы. Мы уходим, оставляя позади атласную ленту, одиноко свернувшуюся на овальном столике красного дерева. В месте, где только небо может быть свидетелем любви и только оно знает истину. В месте, где материя и дух сплетаются воедино в самой гармоничной из всех гармоний. *** — Ты видел статью в газете? — я давлюсь кофе, сидя на кухне у Антонио и демонстрирую фотографию, где мы вместе идём по какой-то аллее. — Кажется, слухи о нашей вражде были несколько преувеличены, теперь нас, хрен подери, парочкой считают. Не стоило, наверное, подвозить меня до дома. И гулять со мной вместе не стоило. И в кофейню ту мы вместе зря пошли. Антонио краснеет как рак и смеётся как дурак, едва не проливая на скатерть сливки. — Ты ещё скажи, сексом заниматься с тобой не стоило. Не переживай, благо, мы живём в прогрессивном обществе и нас скорее поймут, чем осудят, — просмеявшись, сказало это чудо и под моё недовольное ворчание растрепало мне волосы. — На атласную ленту напрашиваешься? — ехидно фыркнул я, легонько царапая его руку. — Поменяться ролями хорошая идея, — подмигнул Антонио. — Тем более, если нас не считают врагами, надо будет придумать что-то новое для наших игр. Придумаешь? — О, не сомневайся! — улыбаюсь я, смотря в любимые карие глаза. — Придумывать что бы то ни было, как ты знаешь, у меня получается лучше всего на свете!