Мизанабим

      Выцветшая охра больничных стен. Кислота застоявшегося аромата спиртового раствора. Безликая обстановка под режущий свет энергосберегающих ламп. Течение времени здесь неподвижно и ужасающе давит. Даже скорее удушает. Постоянно. Из-за чего мучает опаляющая судорожное дыхание жажда. Гипертрофированная атмосфера яркого полотна стерильных красок белого-желтого-серого нагоняет спазм тошноты. Медикаментозное царство воспаленных тел и страждущих душ предводительства воинов-врачевателей под неусыпный гимн молитв родственников. И среди них, доблестных и отважных, затерялся… я.       В голове бьет набатом вопящее сердце. Делать вдох неимоверно больно. Сумасшедший бег по нежилой окрестности. Никаких опознавательных знаков искомого здания. Трудно дышать наперегонки с ревущим сердечным пульсом. Ледяной пот стекает по раскрасневшимся от беготни вискам, по взмокшей, напряженной спине. Не найду в ближайшие минуты – не прощу. Ни себя, ни его! Чертовы твои полунамеки пространственных слов, чертовы твои полутона вспышек затравленных глаз! Не допущу! Не позволю случиться! Одна жуткая мысль приводит в ледяное бешенство. Но ты всегда идешь до конца, победного ли – надеюсь, что нет. Иначе я не перенесу.       В этом пустом коридоре предпоследнего этажа назойливо гудит одна из лампочек. Не угадаешь, какая именно, спрятанная хитрым маневром проектировщиков под двойной потолок. Жужжит раздражающе который день. Неужели в частной клинике не бдят столь пристально идеальность места элитного врачевания? Скрупулезно следят за посещением пациентов и надраиванием мраморного пола, а справиться с одной дурацкой лампочкой, мухой цепляющейся за натянутые нервы, не в силах! Дьявол кроется в деталях! Дьявол… кроящийся в нас самих и разрушающий нас самих же. Ведь удержать баланс демонов души порой слишком, порой невмоготу.       - Но с лампочкой то можно справиться! – злобно брюзжу себе под нос последней истеричкой. Барахлящая выдержка совсем не выдерживает напор ядовитого угнетения оголенных чувств. Да и сон по четыре часа третьи сутки лишь усугубляет пограничное состояние вот-вот грозящегося извергнуться вулкана. Вулкана потрясенного и разбитого сердца.       Жарит летнее солнце. Нещаден знойными порывами штормовой ветер. Будто сама природа против моего нежданного вмешательства в исход непокорной судьбы. Назло рвусь вперед под ослепляющие лучи равнодушного небесного светила. Вопреки злому ветродую приближаюсь к намеченной двери. Тяжелый лязг чугуна. Спасительный щелчок открытого замка. Полутьма подвального помещения заставляет путаться в собственных ногах и едва не рухнуть пульсирующей головой вниз по железным ступеням. Неприглядная подсобка теперь предстает уютной, незатейливо оборудованной студией. Небольшое пространство, но удобное для воплощения всех безумных творческих идей. И чего я дивился отдаленности и невзрачности выбора сего месторасположения? Бьюсь об заклад, что ты был инициатором именно этой точки, ведь всегда выбираем окружающую нас действительность себе под стать: далекая нелюдимость замкнутой души твоей – внешний фасад, поначалу мрачность крутого нрава, растворяющийся неподдельным чутким сердцем – внутреннее убранство. Как говорится, всё лежит на поверхности.       К счастью, больше не требуется побитым псом выжидать у реанимации. Отвратительное времяпрепровождение, а скорее убийство собственного времени, подле глухих устрашающих дверей, что скрывали три дня его. Его, над которым лучшие хирурги колдовали битвой на грани. На грани жизни и смерти. Какая зловещая глумливая ирония идентичности строчкам твоих эмо-песен сложившейся омерзительной ситуации! Чертов провидец своего «беспросветного бытия», как завывал ты протяжным криком на последнем концерте роковые слова! Но виноват только ты сам. Во всём: от начала и до конца. Ненавижу! И уже четвертые сутки в этой злосчастной больнице с дрожащим сердцем караулю тебя.       Вчера, под зачинающийся алый рассвет твоего любимого месяца июля, доктор дал команду перевода в обычную палату. Указ хирурга-короля означал лишь одно – опасность миновала, война повержена, жизнь трофеем взята! Едва я не слетел с катушек: фейерверк облегчения чуть не свел с ума! Хотел восторженно кричать и всех подряд обнимать, вот только наедине с собой я ожидал в сокрушенных молитвах атеиста неизвестного исхода, вот только… твой страшный вид безмолвного покойника заставил едва не упасть со стоном на колени вновь и не орошить свое осунувшееся перенапряжением лицо слезами.       Сейчас не время сдаваться, уж тем более отвлекаться на защитные реакции рефлексии. Истошно кричу своим надсадным хрипом твое имя. Ещё раз и ещё. Без толку. Яростно рычу от ужасной досады. Здесь столько комнат, простирающихся лабиринтом испытания собственной везучести, что дурнота вновь подкашивает трясущиеся ноги. Вдруг опоздал? Вдруг это конец? Исступленно мотаю головой и стремглав несусь к первой попавшейся двери и стону болезненно – заперто. Судорожно дергаю иную ручку замка – она бесшумно поддается. Буквально влетаю внутрь: сладковатый аромат шоколадного освежителя воздуха и мужского парфюма. Озверевшая интуиция быстро соображает – туалетная комната. И вновь тошнота сводит пустой желудок нервной судорогой, ведь знакомые духи, терпкие и пряные, принадлежат тебе. Негнущимися пальцами машинально ищу выключатель света, и как только узкое пространство очерчивает расфокусированный взгляд – сокрушенно падаю коленями вниз.       Великодушные медсестры сжалились надо мной, разрешив украдкой дождаться утреннего часа посещения в их личной комнате отдыха и урвать вымученные часы беспокойного сна. Мотаться лишний раз к себе домой и тратить на путь туда-обратно равнозначные часы до драгоценного времени приема? Жаль, что не по карману мне обосноваться здесь, но, гори всё в аду, прожить целую неделю в дополнительной палате – кредит на такое не дадут. Ведь я тебе не родственник, даже не дальний. По сути, чужой человек затхлого прошлого. Эх, сколько ж воды утекло… и тем самых непролитых слез.       - Узумаки? Узумаки Наруто? Верно? – из сонной дымки мрачной ностальгии вырывает мягкий грудной голос. Статная женщина в самом расцвете сил с оттенком заржавевшей усталости приветливо улыбается слегка подкрашенными губами. Белокурые локоны собраны в два низких хвоста, что скрашивают солидную строгость главного врача. – Пойдем! – ее выразительные медовые глаза обдают теплой волной искреннего сострадания, но мне опостылела горечь чужого сочувствия. Или же я просто окончательно вымотан как морально, так и физически. Не хочу углубляться в свое скверное состояние. Лучше просто кивну и последую за ней внутрь одиночной палаты.       Грязный пол. Липкий. Оскверненный. Твоей же кровью, образующей огромную черную лужу. Чудовищное осознание ледяными тисками усмиряет всю обжигающую ранее агонию. Отупело таращусь на твое скрюченное в три погибели тело. Неверяще провожу кончиками оцепеневших пальцев по черни этой глади. Венозная кровь. И тут что-то щелкает в ошалевшем мозгу. Бросаюсь отчаянно к тебе и весь перепачканный, заляпанный, с градом шокированных слез прижимаю тебя бездыханного к себе. Ублюдок! Ты полный мерзавец, дерзнувший своим непомерным эго решить всё раз и навсегда! Ненавижу!       Если бы не моя непоколебимая настырность, то тебе бы никто и не составил компанию после реанимационного отделения. Вопиющие угрозы сыпал я на идиотские строгости устава частной клиники. Только родственников подпускают они! А когда испускающий дух пациент – сирота убитых родителей, оставшийся почти возраста яслей на попечении у своего старшего брата, единственного родного человека?! Невдомек коронованным докторам, чьи профессиональные навыки искоренили давным-давно из окаменевших сердец простецкую участливость, снизойти до невзрачного клерка-сироты среднего класса и его страстным мольбам. Исключительно статус мировой рок-звезды заставил их пойти на рьяном поводу моего ультиматума, дабы жуткий скандал не просочился в прессу и никак не мог ошметками грязных сплетен очернить блестящую репутацию частного врачебного заведения.       - Состояние стабилизировалось, - от едкого поношения ругательствами больницу и эгоцентричного виновника моего нервного расстройства вновь отвлекает голос доктора, - однако, из-за большой потери крови и отравления еще рано говорить…       - Когда он очнется? – смиренно выслушивать витиеватые последствия убийственного, во всех смыслах, его поступка больше нет ни истощенных сил, ни поваленного желания. Готов рухнуть в кресло подле и затеряться бледным лицом в складках белоснежного одеяла.       - Может, через пару часов, может, через пару дней – зависит от самого организма, - женщина тихо выдыхает с прикрытыми веками, - однако, психотропные вещества, антидепрессанты…       - Однако, спасибо вам! - перебивать лучших специалистов, а тем более взрослую даму – не в моих добропорядочных манерах, вот только издыхание крошащегося самообладания едва позволит мне еще протянуть и не заскулить рядом с ним, таким мертвенно белым и уязвимым.       - Постарайтесь тоже отдохнуть, я позабочусь, чтобы никто не беспокоил, - она всё так же располагающе улыбается, но неодобрительно пробегается цепким взором по моим залегшим черным теням под воспаленными глазами. Именно эта женщина, как выяснилось позже, одна из главных хирургов, дала разрешение на ежедневное мое присутствие рядом с именитым пациентом. Потому за неделю мы привыкли друг к другу, отчего доктор не опасается оставлять меня наедине вместе с едва вытянутым уже из царства Аида спасенным.       Почему ты дошел до точки невозврата? Что подвигло тебя покориться непростительному греху? Зачем тебе столь скоро суд Осириса, когда ты только начал осуществлять задуманное? Думаешь, твои юношеские мечты были пусты? Думаешь, зря разглагольствовал я вместе с тобой о покорении мира? Думаешь, лишь ты один разделял непомерные планы захвата людских сердец? И пускай исключительно у тебя, самоотверженного, блестящего ублюдка, получилось взойти на пьедестал, но я никогда и мысли трусливой не допускал, что тебе не удастся осуществить избранное. Ведь любуясь твоей завораживающей красотой, погружаясь в транс от твоего чарующего голоса, впадая в затмение от твоего пронзающего насквозь взора беззвездной ночи, то со сцены, то с телеэкрана я всегда верил в тебя. Неотступно. До конца. Но не до такого отвратительного конца.       В палате стерильная тишина. От этого колкий озноб растерянности обдает разом. Скудное убранство дороговизны лишь добавляет морозец отторжения. Затекшие мышцы требуют долго и обстоятельного сна. Хотелось бы мне забыться эдак на часов шестнадцать в сладком царстве Морфея, но как? Как, когда ты безмолвно лежишь сломанной куклой на моих слезящихся глазах? Бесшумно сажусь у твоих узких ног. Кровать чересчур просторная для такого щуплого, а сейчас и вовсе скелетоподобного пациента, как ты. Утонченный астеник сейчас выглядит иссушенным трупом. Да, эта горькая ирония черного юмора пришлась бы по твоему извращенному вкусу. По твоей темной, эгоистичной, ублюдочной душе! Лютое пламя праведной злобы ошпаривает меня изнутри. Кто бы мог представить, что ты, талантливый и недосягаемый, докатишься до такого дерьма и позволишь себе, высокомерному гордецу, скатиться в эту бездну? Еще меня называл безмозглым идиотом! Ты просто разбитый говнюк!       Осторожно, едва ощутимо касаюсь твоих туго перебинтованных рук. Помню нежность молочно-белой кожи. Помню зигзаги змееподобных синих вен. Помню изящность тонких запястий. Всё, черт возьми, помню! И даже обжигающие прикосновения музыкальных пальцев – словно вчера ласкали, а не шесть лет назад. Теперь же… боюсь вообразить, какими уродливыми багровыми шрамами испещрены твои гибкие руки аристократа, ведь потеря крови – главный фактор твоего неудавшегося суицида.       Впервые получилось мысленно произнести это слово. Его даже нельзя охарактеризовать как «трагичное» или «фатальное». Или же можно? Трагедия твоего детства неминуемо вела к данной фатальности, так, что ли? Самокопание – не мой конек, всегда заставляющий чувствовать себя выброшенной рыбой на жаркий берег. У тебя же всегда блестяще получалось уйти в дебри черной дыры своего мрака и только там обретать утешение ото всех невзгод. Не будь этой отравляющей твое естество черни, то не видать твоим фанатам вдохновенных строк заблудившейся на перепутье бытия проклятой души. Что-то понесло меня в фантасмагорию утрированных болезненных переживаний своего бывшего лучшего друга. Да, витать бессмысленно в облаках странных дум – тут мы бы с тобой могли потягаться.       В гребанной студии почти не ловит мобильную сеть. Заведенным роботом набираю номер то твоего брата, то вашего басиста. Весь экран перепачкан высохшими кляксами крови. Взмокшие от удушающей духоты, от изнуряющей дурноты волосы противно липнут к горящему лицу. Лоскуты изодранной моей футболки на твоих изувеченных руках стремительно набухают и едва предотвращают непоправимое. Не могу сдвинуться от тебя ни на дюйм. Не могу умоляюще закричать. Не могу даже сипло застонать. Нельзя тупо нажать на простые спасительные цифры и вызвать скорую. Ты же бог музыкального Олимпа, за которым маниакально следит весь мир без передышки. Представляешь, какой я у тебя преданный кретин, что, беспомощно захлебываясь в твоей чертовой крови, до сих пор продолжаю печься о шаткой репутации одного из главных голосов поколения! Знаю, ты вечно брезгливо плюешься, когда тебя нарекают этаким зыбким титулом. Какая же дичь… все-таки набираю номер единственно возможного варианта спасения и наперебой со слезами истощенно шепчу: «Пожалуйста, помогите, человек умирает…».       Дрожащим взглядом перемещаюсь к твоему изможденному лицу. Точеные скулы страшно выпирают пиком неприступных скал. Глазницы невероятных антрацитовых глаз глубоко впали будто в череп, особенно под черно-синими кругами век. Тонкие, вечно недовольно поджатые губы, обескровлено сухи и неестественно расслаблены. Ужасные ассоциации неотвратимой подготовки тела покойника Анубисом к бальзамированию. Однако монотонный писк приборов твоего ровного и стабильного сердцебиения рассеивает страшное марево взбудораженного пережитым рассудка. Подрагивающими пальцами тянусь к твоему белесому рту. На своих фалангах ощущаю трепет слабого дыхания. Дышишь. Ты дышишь для меня мягким, едва уловимым бризом. И нет ничего важнее и прекраснее в данный момент.       Полоумно таращусь на бешеный вихрь везде и повсюду. Куча незнакомых лиц. Мельтешение белых теней. Повышенные тона то тут, то там. Безустанные толчки в ребра и настойчивый шепот заведенной фразы: «Всё в порядке! Отпустите!». Наверное, раза с пятого вникаю заторможено в рациональность просьбы, вот только отдать драгоценного человека в неизвестность чужих рук, когда уже и пульс с трудом прощупывается на тонкой шее? Ошалело вцепляюсь в его узкие плечи и загнанным зверем не отдаю ослабевшее тело. Рыкаю с обезумевшими слезами и готов впечатать кулак в какого-то нахала, как узнаю воскового цвета лицо с натянуто успокаивающей улыбкой его старшего брата, Итачи. Он мягко утягивает меня в сторону, подальше, чтобы врачи могли ускориться в своей спасительной миссии. Хлопок. Носилки. Щелчок. Уносят его прочь. Надрывно испускаю стон нечленораздельных слов. Отпускаю шокированного себя и навзрыд рыдаю, уткнувшись в шею Итачи. Тот сам сотрясается в конвульсиях непролитых слез и крепко обнимает. Сломленные. Сраженные. Мы оба захлебываемся непередаваемым горем и стылым страхом. Твоя кровь успела впитаться в мои штаны.       Какой жестокий сарказм несправедливости! Спустя шесть лет разорванного общения лишь я плачу в складках твоего одеяла. Исключительно я бережно касаюсь твоих холодных ладоней. Только я настороженно берегу твой сон. Уже давно примирился с ролью верной шавки, что не случись бы с тобой. Слов на ветер, уж тем более клятв, не бросаю. Обещал быть рядом – буду. Конечно, причина отсутствия твоих сокомандников очевидна: кто-то же должен уладить неразбериху отмененных интервью, всполошившихся журналистов и взъяренных фанатов. Дикая охота за твоим загадочным амплуа сейчас в особенности усилена, ведь страшные слухи шипящими змеями кусают всех подряд и отравляют убийственной правдой. Даже на йоту окунаться в грязь мерзких пересуд не собираюсь: не хочу знать, какие надуманы причины, послужившие толчком к суициду со слов гадюк-журналистов. Надеюсь, борзой Суйгецу вместе с дальновидным Итачи уже выстроили четкую стратегию пресечения абсурда сложившейся противоречивой ситуации. Как микширует умело на сцене твой брат, так же и перетасует он в угоду вашей группе известные СМИ факты. Как подпевает Итачи тебе в унисон на каждом выступлении, так он и сумеет умаслить прессу завуалированными речами. К тому же, Суйгецу резвым напором ведущего гитариста ударит жёсткими словами и пресечет дурацкие домыслы аккордом угроз. Да и Джуго выровняет необходимым ритмом изложение случившегося – не зря же ударник. Ах, и в Шикамару не сомневаюсь: басовым рифом остудит запал шкворчания всех музыкантов и пиар-команды, дабы избежать конкретного фола после твоего воскрешения. Оно будет. Бесспорно. Только попробуй не оклематься, сволочь! Иначе я заставлю тебя, и по-плохому!       Минуты – за секунды. Времени нет. Совсем. Зашили уже борозды твоих тонких рук? Выкачали отраву засыпанных самовольно в тебя всякой наркоты? Залитый сверх нормы алкоголь не испепелил твою печень? Успели, блять, эти врачи?! Битый час скулю в реанимационном отделении. Не запоминаю, кто приходит-уходит, кто говорит-объясняет. Отпечатывается клеймом: самоубийство по собственной воле; психотропные вещества превышают допустимую норму, как и алкоголь; вены порезаны обычной бритвой. Как всё просто. Как всё ужасно. Эмбрионом сворачиваюсь на кушетке подле дверей реанимации. Не удосуживаюсь сменить пропахшую тошнотворным запашком кислого железа изорванную одежду. Будешь должен мне футболку и джинсы, говнюк! Ну и лечение в точно такой же фешенебельной частной клинике! Лечение помутненного травмой пережитого и… искоренением помешательства на тебе одном, спустя столько лет! И смех, и грех. Смешно, что по обоюдному согласию разошлись в разные стороны. Грешно, что твое эгоистичное малодушие превзошло мое неподдельное рвение души нараспашку.       Жёсткие и непослушные. Отросшие локоны прически дикобраза в стиле эмо. Нарочитая небрежность образа безучастного ко всему и вся рокера затмевается твоей адской красотой. Хоть заросшей колкой щетиной, хоть заспанный и помятый, хоть потный и пьяный в стельку – без разницы. Всегда будешь сводить с ума своими удивительными внешними данными. Может, я идеализирую. Может, я утрирую. Может, я… наступаю на одни и те же грабли. Замкнутый круг моего существования, сосредоточенном на тебе единственном! Да-а, услышь ты мои слащавые мысли сейчас – блевал бы с усердием. Хотя не я писал душераздирающие оды покореженной любви к одному блондину-неудачнику. Так что не собираюсь стыдиться своих чувств. В принципе, такого и не было никогда.       Я не знаю, когда ты очнешься, когда полностью выздоровеешь. С душой твоей конченой ясно всё – эмоциональная инвалидность от детской травмы, усугубленной беспорядочным образом жизни наркомана-алкоголика, неизлечима. Однако физически излечишься. Обязательно. Понятия не имею, захочешь ли ты лечь уже под эстетический нож и убрать следы содеянного. У тебя вечная тяга к мазохизму, потому и допускаю такой вариант. Или же оставишь месиво последствий и кичливо будешь выставлять напоказ, при каждом удобном случае, изуродованные руки аристократа кровавым лозунгом, как пелось в одной из сочиненных тобой песен, «не могу заглушить своих демонов – они знают обходные пути!*». Не исключаю, что вообще напишешь новый сингл в честь неудавшегося суицидального порыва, где провозгласишь свои страдания флагом нового альбома. Кто знает… с твоей неуравновешенной психикой и впечатлительной ранимостью нужно держать ухо в остро – твоя непредсказуемость порой возвышалась над моей, в те незапамятные годы счастливых дней и ночей.       Резкая вспышка света подобна щелчку фотокамеры. Испуганно озираюсь: вдруг ушлые репортеры прочухали, куда тебя запрятали, и делают первые эксклюзивные снимки? К счастью, экзальтация моих опасений напрасна. Твой старший брат блеклой тенью прежнего себя нависает надо мной. Его угловатые черты более вытянутого лица корчатся в подобие мягкой улыбки, но меня не обманешь – напускные рамки приличия, ведь он сам смертельно утомлен. Аккуратно отталкиваю протянутую его руку и встаю самостоятельно. Предрассветное пробуждение перегруженного испытанным организма отзывается тупой болью в висках и резью в задеревеневших мышцах. Кидаю быстрый взор на безмолвные двери реанимации и тут же впиваюсь вопрошающе в темные глаза напротив. Итачи отрицательно мотает головой, отчего его спутавшиеся длинные волосы выбиваются из низкого хвоста, и хрипло выдыхает: «Без изменений». И сразу кивком просит следовать за собой. Периферией пробудившегося сознания интуиции понимаю, что он отводит привести себя в порядок и дать какие-то напутственные слова. Итачи порой может оттолкнуть видом неприступной надменности, однако ему всегда можно доверять. Как и мне. Потому, несмотря на застарелые обиды прошлого, он негласно посвящает меня в рыцари и поручает целость и сохранность своего брата в мои готовые руки. Незримо я всегда был ближе и роднее всех ему. И покорно буду продолжать нести свой крест, что не учудил бы этот чертов ублюдок эгоцентричный. Неважно, что будет дальше, что ждет впереди. Когда он очнется, вне всяких сомнений «когда»!, то выбью всю дурь из его сбрендившей башки! И буду ждать столько, сколько нужно.       Не удается вспомнить тот коварный миг провала в путы крепкого сна. Морфей застал врасплох в той же смиренной позе на кровати знаменитого сволочного певца. Облегчение не растекается истомой по затекшему телу. Всё так же устало роюсь лицом в складках его одеяла. Оттягиваю момент лицезрения вырванного из объятий смерти этого черта. Уныло изгибаются уголки моих поникших губ в горькой усмешке: даже пытаясь отоспаться, я и не прекращал выпускать его тонкую ладонь из своих пальцев. Вспоминаю, как когда-то, в момент твоего фееричного вдохновения, помог дописать строчку одной из немногих веселых композиций вашей группы: «Возьми меня за руку сегодня ночью, давай не будем думать о завтрашнем дне**». Забавные были времена… наивные и безоблачные, почти.       Медленно потягиваюсь, всё еще не отпуская твою ладонь. Бинты неприятно теребят и напоминают об ужасе недельной давности. Время слишком скоротечно и безжалостно в своей сокрушительной власти. Позволяю себе ребяческий импульс и ласково дую на твои холодные пальцы. Ни намека на движение. Но несмелый отголосок пульса есть. И за это благодарен. Приподнимаюсь и мельком оборачиваюсь на пейзаж за широким окном. Знойный июльский полдень в самом разгаре. Солнечность пестрой природы режет отягощенный мраком пережитого глаз и так не вяжется она с гнетущей обстановкой здесь, внутри безмолвной одиночной палаты. Однако ничто не стоит на месте. Однако жизнь будет бить ключом и зальет пылью времен чужие трагедии, до которых никому нет дела. Кротко вздыхаю: скоро обед и неумолимый обход медсестер. Мне стоит отлучиться, чтобы не стать камнем преткновения и дальше позволять себе быть тенью-охранником известного пациента.       Возвращаюсь обреченным взглядом обратно к нему. Родное лицо самого близкого человека. Как бы не убеждал я себя в обратно. Как бы я не пытался оставить всё в прахе прошлого. Неизвестность пугающих перспектив удручает. Скорее всего, ты вновь отбросишь меня восвояси. Вероятнее всего, ты снова вычеркнешь меня из своей успешной, такой одинокой жизни. Впервые за шесть лет вернулся с концертом на родину. Почти не изменившись. Почти не повзрослев. Почти… интересно, если бы тогда я отказался от приглашения Шикамару пойти на ваше грандиозное шоу? Если бы тогда мы не встретились за кулисами? Если бы тогда я не разгадал тайные знаки твоего хаотичного поведения, что ты на грани, что ты падаешь в бездну?       Врачи даже не бросают недоверчивых взоров. Вовсе не обращают внимания на странного, загнанного, потерянного блондина в холле реанимационного отделения. Медсестры свыклись и пытаются играть роли ободряющих ангелов. Мне всё равно. Позволяю событиям идти так, как предрешено. Ничего не чувствую. Видимо, истощенное сознание защищается отупением эмоций и отключкой к внешним раздражителям. Мне это только на пользу. Бездумно копошусь в карманах своих новых джинсов и внезапно выуживаю скомканный листок. Точно, из своих прежних, вымазанных кровью джинсов, отправившихся на свалку, дабы не бередить минувшее, я переложил в новые штаны найденную в его перезанных руках сочиненные строки… предсмертной песни? Так и не рассказав об этом никому, вновь пробегаюсь красными глазницами по изящно вычерченным буквам:

«Накрывает и утягивает вниз словно лавиной меня Тяжесть ее обвивается руками удушья. Без шансов: мое сердце убивает мерзлота. Будто ступаю по кромке льда, Вновь утопая. Исцелите меня, ведь так моя жизнь невозможна. Подайте лекарство, ведь схожу я с ума. Исцелите меня, ведь так моя жизнь невозможна. Подайте лекарство, ведь боль моя Обрушивается как лавина***».

      - Прости, - тихо срывается надсадным хрипом. Позволяю себе крепче сжать бездвижные пласты твоих рук, зажмуриться изо всех крупиц тщетных сил и с проглоченными слезами рвано произношу, - что не уследил, что допустил, что… не исцелил.       Еще раз, уже тверже сжимаю ледяные твои пальцы и резко отступаю прочь. Стальная нить наших фатальных уз натягивается, когда пячусь шагами к выходу. Прости, прости, прости… меня накрывает так же, может, и сильнее, - обреченность, отчаяние, боль – потому необходима мне передышка. Твоя тягучая аура стылого мрака, согревающая меня и за сотни тысяч километров, сейчас непосильная, утягивает вниз. Я готов тонуть вместе с тобой в любом царстве: снов, врачевания, да хоть Аида! Но тебя спасли. И теперь ты будешь исцелён. Ведь я не разбрасываюсь клятвами налево-направо. Тем более в отношении тебя, Саске. Ведь я выжду столько, сколько ты захочешь. Погром лавины прошел. Следы-шрамы останутся навсегда, а ты же… скорее просыпайся, Саске.       Дверь бесшумно захлопывается за мной и я бреду к медсестрам. Может, для меня припасены хоть какие-то крохи завтрака. И уже отдалившись прилично, я не замечу трепетания твоих густых черных ресниц. Не услышу первого осознанного полувздоха-полустона. Не встречусь с первым взглядом вытащенной из небытия жизни.       Интересно, вспомнишь ли ты о написанном? Задумаешься над продолжением сочиненного? Расскажешь мне, когда тебе в голову взбрели эти роковые строчки? Ведь, ты же знаешь, я выпытаю у тебя всё с потрохами. Ведь, ты же знаешь, что после твоего пробуждения, оно обязательно случится!, не отделаешься от меня. Ведь, ты же знаешь, что я твой самый лучший друг, что без тебя мне нет смысла. Без тебя нет и не будет Наруто Узумаки. * I can’t drown my demons, they know how to swim Bring Me The Horizon – Can You Feel My Heart ** Take my hand tonight Let’s not think about tomorrow Simple Plan – Take My Hand *** It's like an avalanche, I feel myself go under ‘Cause the weight of it's like hands around my neck I never stood a chance, my heart is frozen over And I feel like I am treading on thin ice And I'm going under I need a cure for me ‘cause a square doesn't fit the circle Give me a remedy ‘cause my head wasn't wired for this world I need a cure for me ‘cause a square doesn't fit the circle Give me a remedy ‘cause well it hits Well it hits like an avalanche Bring Me The Horizon – Avalanche. Собственный вольный перевод