Оборотень

– История нашего государства берёт своё начало два века назад, когда, согласно легенде, предыдущий правящий клан Медведей был проклят и поныне существует лишь порознь. Княже, Вы внимательно слушаете? – пожилой брюзжащий учитель из рода Полярных кошек никогда не нравился Катсуки. Однако учиться он был обязан именно у этого старого пня-советника – таков был закон. Приходилось с раздражением вслушиваться в слова учителя, чтобы хоть что-то разобрать в его нудной лекции. Брюзжание же упорно сливалось в монотонный бубнёж, который выводил Катсуки из себя. – Раздражаешь, старый хрен! – он оскалил белые клыки и едва слышно зарычал. – Я уже и без тебя это давным-давно прочёл в рукописях. Зря ветер создаёшь. Старый учитель беззвучно открыл рот в растерянности – такой дерзости он не слышал уже давно, с тех пор, как читал лекции Митсуки. – Княже, да как Вы смеете? Да я же... Я... Но Катсуки уже сорвался с места, быстро удирая из библиотеки. Он любил свободу, любил скорость и ветер, бьющий в лицо. Любил забегать вглубь леса и подолгу любоваться тонкой и неуловимой жизнью вокруг. Любил гонять живность, изредка возвращаясь к матери с пойманной добычей, отчего всегда получал одобрительный взгляд и лёгкий подзатыльник за то, что вновь без разрешения убежал на охоту. Но по пути к лесу, на городской площади, через которую пролегала змеящаяся дорожка, Катсуки заметил повозку, вокруг которой столпился народ. Множество ушей едва уловимо подёргивались от любопытства. На импровизированной сцене громко нахваливал свой товар странствующий торговец-лис. Он активно звенел флакончиками с разноцветными жидкостями и кричал, что все эти зелья помогут страждущим отыскать то, что суждено. Катсуки остановился перед лавкой и медленно подошёл ближе, вглядываясь в товары. – А для чего каждое из этих зелий? – недоумённо поинтересовался он, хмуро взглянув на торговца. – О, молодой господин здешних земель, Вы должны следовать лишь велению своего сердца. Оно подскажет, какое снадобье нужно именно Вам! – лицо торговца озарила плутовская улыбка, а Катсуки подошёл ближе к прилавку, расталкивая зевак. Множество разномастных пузырьков притягивало взгляд, но один из них выделялся, он манил и отталкивал одновременно. Рука Катсуки уверенно потянулась к зелёной настойке, но торговец потребовал золото вперёд. Получив свои звонкие монеты, лис с широкой, немного настораживающей улыбкой прошептал на ухо Катсуки слова, которые тот запомнил на всю жизнь: – По судьбе тебе, малыш, найти свою пару в ближайшее время, вот только ждут вас трудности. Выпей, может, выйдет толк, волчонок. Гнев застлал глаза, хвост Катсуки распушился, на руках блеснули когти, а звонкое рычание было встречено снисходительной усмешкой. – Не упустите свою судьбу, молодой господин! Уже не разбирая слов, Катсуки резко развернулся на пятках и рванул в лес, слыша гомон разношёрстной толпы. Шелест деревьев был гораздо более приятной музыкой, журчание ручья отвлекало от посторонних мыслей. Катсуки немного настороженно откупорил бутылочку, принюхиваясь к содержимому. Его с детства учили различать яды по запаху, но снадобье в руках пахло лишь свежескошенными луговыми травами с ноткой таинственной иноземной пряности. Выпей, может, выйдет толк. Катсуки крепко зажмурился и одним глотком осушил небольшую склянку, морщась от горького вкуса. В глазах резко потемнело, во рту пересохло, по поляне начал расползаться странный туман, полностью укутывая поросль молодых деревьев и кусты. Этот туман рассеялся также быстро, как и появился, зрение вернулось в норму, но ужас, на секунду поселившийся в трепещущем сердце никуда не делся. Он занозой вонзился в грудь, не давая дышать. Катсуки попятился, затравленно озираясь, и смог нормально вдохнуть только тогда, когда шершавая дубовая кора впилась в его спину. Вдох-выдох. Вдох-выдох. Внутри Катсуки начинала подниматься глухая ярость на торговца, подсунувшего непонятное зелье, и злость на собственную глупость и доверчивость. Но сквозь шум крови в ушах Катсуки смог различить тихий детский плач, доносящийся из-за холма. Слегка пошатываясь и то и дело запинаясь о коренья вековых дубов, Катсуки добрёл до мальчишки, сидящего под высокой ивой на берегу небольшой реки. Мальчишка этот плакал, пряча лицо за небольшими кулачками, немного тряс головой, отчего вьющиеся волосы падали на лоб, обнажая небольшие пушистые уши. Катсуки вздрогнул. Он не знал, каким образом смог так быстро добраться до границы медвежьих земель, но мальчишка, плачущий у речушки, однозначно был неуклюжим мелким медвежонком. Потерявшимся медвежонком на чужой земле. Глухое раздражение поднималось в груди, но Катсуки всё же подошёл к ребёнку, который даже не сразу заметил присутствия чужака за спиной. Что за глупая беспечность. – Эй, мелкий, ты чего здесь делаешь? – скрыть раздражение не получилось, и Катсуки едва смог сдержать рычание в конце вопроса. Медвежонок затих, поднимая на Катсуки опухшие зелёные глаза и кривя в плаче рот. Маленькие кулачки опустились к груди в оборонительном жесте. Катсуки невольно ухмыльнулся. – Я – Изуку… Там была бабочка… Я обернулся, а мамы нет… Кругом лес такой страшный… – неразборчивый лепет оборвался новым всхлипом и слезами. Катсуки раздражённо скрипнул зубами. Скорее всего, медведица перешла реку, и теперь бесполезный глупый мальчишка Изуку не мог почуять её запах. – Нужно перебраться на ту сторону реки и ждать. Она вернётся за тобой, Деку. Ждать пришлось недолго. Едва Изуку, не находивший себе места, вновь заплакал, громко зовя мать, кусты неподалёку затрещали. Через них продиралась молодая женщина, на лице которой было отчаянное и напуганное выражение лица. И тут же её глаза подобрели, в них расплескалось облегчение и нежность. – Изуку! Но едва заметив рядом чужака, она подобралась, ощерилась и напала, замахиваясь на Катсуки тяжёлой когтистой лапой. – Мама, нет! – отчаянный писк смог остановить медведицу, в глазах которой до сих пор полыхала звериная ярость. – Он меня спас! Лицо женщины вновь приобрело беззащитное выражение. – Прости меня, Изуку. Прости. Прости, что потеряла тебя, – она заплакала, прижав Изуку к груди, и обратилась уже к замершему истуканом Катсуки. – И вы меня простите. Я думала, что вы обижали Изуку, и из-за вас он плакал. Катсуки лишь самодовольно хмыкнул, кивнул и убежал обратно в лес, едва перебирая дрожащими от пережитого страха ногами, но ощущая небывалую лёгкость. Дорога была долгой и утомительной, он успел пару раз остановиться и передохнуть, когда в просвете деревьев увидел стены родного города. Значит, это всё же Катсуки умудрился каким-то образом очутиться на чужой территории, и агрессивная реакция медведицы была вполне обоснованной. У дверей дома стоял старый учитель и что-то эмоционально рассказывал Митсуки, изредка всплёскивая руками. По выражению её глаз Катсуки понял, что сегодня от наказания точно не отделаться.

***

– ... отношения между нашими странами довольно нестабильны. Люди зачастую пересекают восточные границы и браконьерствуют, потому как в своих лесах живность они извели по собственной глупости и недальновидности. На западе от наших границ пролегают земли гномов, с которыми был подписан мирный договор ещё во времена Медведей, – распинался перед Катсуки старый учитель, потрясывая рукой у политической карты. От его монотонной речи веки наливались свинцовой тяжестью, и сонливость пеленой укутывала разум. Хотелось сбежать, как в детстве, с его нудных лекций, но теперь Катсуки в полной мере понимал всю ответственность, лежащую на плечах. Мать, раздававшая ему, несмышлёнышу, подзатыльники, осталась в далёком прошлом – теперь ожесточённые споры могли перерасти в полноценную драку, хоть и несерьёзную. Отец Масару лишь вздыхал и качал головой, не решаясь растащить их по углам, как распоясавшихся щенков. Теперь Катсуки перепадало не за охоту в лесу, ведь он уже был взрослым и мог охотиться самостоятельно, а за попойки с немногочисленными друзьями в ближайших кабаках, где пенная брага по вечерам текла рекой. Катсуки был взрослым. Катсуки должен быть достойным наследником правящей династии. Катсуки не должен был тратить деньги на развлечения, и никто не мог этого запретить. Но лишь яркие звёзды поднимались на небосвод, Катсуки срывался с места, бросал все дела и бежал в лес, наслаждаясь запахом полыни и клевера, запахом любимой и желанной пары. Его волосы отливали серебром под светом луны, а ноги сами несли по давно проторённой тропе, которая была известна только ему, и вела она к небольшому домику на берегу речушки. Домику, который он помогал строить, когда Изуку пришлось жить отдельно от матери. Их Дом, где можно было укрыться от целого мира, где Катсуки мог сбросить с плеч тяжесть ответственности и титулов, где мог быть самим собой, не опасаясь ножа в спину. Место, где встречались два любящих друг друга человека, оставившие за порогом все обязательства и кланы, и предавшиеся своим сущностям. Катсуки приходил сюда каждый вечер, стучал ровно три раза, а после скрёб когтями мягкое дерево, и Изуку тут же распахивал дверь, прижимаясь так отчаянно и трепетно, будто и не ждал увидеть вновь. После первой встречи они больше не могли думать ни о ком, кроме друг друга, сбегали в лесную чащу и исследовали каждую травинку и росток, слушали птиц и смотрели, как яркое слепящее солнце уступает место белому диску луны. Катсуки рассказывал о политике, о людях, живущих за границей земель, о торговцах, учил драться и стоять за себя. А Изуку в свою очередь – о травах, способных петь и исцелять от любой болезни, о ветрах, танцующих у небесных ворот, о диковинных драконах, которых никто не видел вот уже тысячу лет, о танцующих богах и священной роще, оберегаемой лесными духами. Они и сами не заметили, как привязались друг к другу, Катсуки забросил остальных своих друзей, даже Очако, которую считал практически сестрой. Вся его душа стремилась сюда, ближе к омеге, ближе к Изуку, и противопоставить было решительно нечего. Они любили просто лежать и мечтать, обсуждать варианты общего будущего, целоваться и исследовать тела друг друга, наслаждаясь запахами. Катсуки ждал первого гона и течки, опасаясь раньше времени сорвать хрупкий цветок невинности, нетерпеливо водил носом по нежной, испещрённой веснушками коже шеи и касался кончиком языка места, где поставит свою отметину, чтобы никто не смог их разлучить. Он изо всех сил старался отринуть груз обязательств, но каждый раз проигрывал в неравной борьбе с традициями и устоями. – Катсуки, познакомься со своей невестой, – Митсуки была довольна соглашением между семьями. Союз прочно укрепит положение их рода на престоле. Очако непонимающе посмотрела сначала на своих родителей, потом на Масару и Митсуки. Катсуки нечего было ей сказать. Он знал, что так будет, знал, что не зря их с соплячества заставляли играть вместе. – Свадьба состоится в день ближайшего лунного диска. Готовьтесь. Старый брюзжащий учитель пытался за пару дней научить будущих новобрачных основам брачного ритуала, но столкнулся со стеной полного неприятия. Очако была против, она бессильно рычала и хлестала себя хвостом по бокам, прижимая уши к голове. – Какого чёрта они не хотят слушать нашего мнения? У меня уже есть жених с северных земель, не собираюсь я сидеть здесь и воспитывать щенков! – карие глаза метали молнии, и Катсуки прекрасно понимал её гнев. Традиции. Они наступили на горло мечтаниям десятков и сотен людей, имущих власть. Что люди, что оборотни – всё одно. Знатное происхождение лишало права выбора собственной судьбы. Изуку не плакал. Он смотрел с грустью, поджимал губы и пытался растянуть их в подобие улыбки, но не мог спрятать низко опущенные подрагивающие уши и нервную дрожь собственных пальцев. – Давай просто сбежим, Деку? Все леса в нашем распоряжении, мы построим новый дом, спрячемся ото всех и будем жить счастливо, как и мечтали, – Катсуки и сам не верил в свои слова, на плечи давил груз вины. Вины перед Изуку за разбитые мечты, перед родителями за то, что собрался подставить под удар их положение. Волки всегда уважали силу, и могли легко устроить кровавый переворот, если вожак дал слабину. – Это твой долг, Каччан, просто сделай это, и возвращайся, хорошо? – тихий голос почти потерялся в шуме леса. У них не было выбора, не было шансов защитить всё, что дорого. Пришлось бы чем-то пожертвовать, и Изуку согласился на меньшее из зол. – Вам ведь всего лишь нужно оставить наследника, верно? Тогда сделай это, Каччан, и мы сможем уйти с миром, – истина в этих словах была неопровержима. Крыть нечем. Праздника Катсуки не запомнил, но во рту даже сейчас было горько от настойки, приближающей брачное томление. Он старался не смотреть на гостей, стискивая зубы и прикладываясь к массивной кружке с пенной брагой. Выпей, может, выйдет толк. Княжий терем становился ненавистен, гомон толпы раздражал и давил осознанием ответственности. Очако не было, мать увела её в бревенчатый свадебный дом на кромке леса, чтобы подготовить. В палатах становилось всё жарче, воздуха перестало хватать, и Катсуки спешно вышел на крыльцо, воздевая глаза к небу. Почти полночь, бледный диск луны вызывал непреодолимое желание сорваться с места и убежать далеко-далеко, где не будет ни людей, ни звериного племени, где рядом будет Изуку и стойкий запах полыни и клевера. Самый желанный на свете запах. У кромки леса засиял костёр, и Катсуки нехотя поплёлся туда, где его ждали. Возле домика не было никого, кто мог бы помешать, дверь была приглашающе чуть приоткрыта, а из глубины единственной комнаты доносились тихие стоны и скрежет крепких когтей. Запах. Запах ромашки, не полыни и клевера. Запах отталкивал, но феромоны течки не давали сбежать. Всего лишь один раз, всего лишь вставить с узлом, и дело сделано. Глаза быстро привыкли к полумраку, являя довольно скудное убранство. Всего лишь одна кровать, на которой лежала Очако, обратившаяся бурой волчицей. Катсуки смог подавить приступ раздражения и неприятия. В животной форме вязаться было легче психологически. Не видишь, что перед собой совсем другой зверь, не смотришь в глаза, не доводишь себя до грани бесполезной вознёй. Из звериной глотки вырвалось рычание, и Очако понятливо отклячила задницу, отводя в сторону хвост. Всего несколько толчков, всего лишь одна вязка. Но Катсуки никак не мог справиться с собой, сначала едва не упал с кровати, а после не сумел и после трёх попыток попасть членом во влажную прореху. Волк в его сознании оскалился, взял верх, и, не предаваясь ненужной рефлексии, смог повязаться и вытерпел все попытки Очако вывернуться и вцепиться острыми зубами ему в глотку. Катсуки очнулся от прикосновений к волосам и тут же перехватил ласковую руку, скалясь. Но рядом был только Изуку. Его глаза выражали тоску, а столь невероятный внутренний свет в них стал скуднее. Если бы можно было смыть этот поступок водой или кровью, Катсуки бы сделал это, не раздумывая. Но Изуку не нужны были извинения, его руки были по-прежнему ласковыми, мягкими и нежными, приносящими покой и удовлетворение. Он не злился, не упрекал, лишь понимающе улыбался и прижимал к своей груди, как непутёвого щенка. В любой другой момент Катсуки бы взбесился, вывернулся и зарычал, но сейчас он просто закрыл глаза и малодушно позволил себе забыть о собственном поступке. Они согревали друг друга всю ночь, наслаждались каждой минутой близости. Изуку жадно вдыхал запах снова начавшего набирать обороты гона, а через пару часов задрожал и раскраснелся, смущённо сводя ноги вместе и прикрывая намокшие сзади штаны руками. – Это всё из-за того, что ты слишком вкусно пахнешь, Каччан, – в его словах не было упрёка, скорее наоборот – призыв к действию. И Катсуки не мог проигнорировать зов, он прижался губами к манящей коже над ключицами, оставил влажную дорожку до сосков, пососал каждый и тихо застонал, полностью сосредотачиваясь на ощущениях. Изуку был горячим, почти обжигающим, он выгибался в его руках и разводил в стороны сильные ноги, подставляясь под ласку, под любое, даже неосторожное касание, и тёк, тёк так сладко, что кружилась голова. Пряный аромат летних луговых трав дурманил, лишал воли и рассудка, и Катсуки не мог оторваться от манящей кожи, целовал каждую веснушку, выводил на ней языком одному ему известные узоры и с силой стискивал пальцами напряжённые ягодицы Изуку. Боялся, что если не схватит покрепче, то всё это великолепие исчезнет в ту же секунду, счастье, ставшее из призрачного таким реальным, растает, как утренний туман на солнце. Катсуки упрямо игнорировал собственное возбуждение, свои потребности и желания, чтобы утолить голод Изуку, чтобы стереть из его памяти всю боль и дурные воспоминания, чтобы яркий свет снова поселился в глубине его зелёных как сочная трава глазах. Каждый поцелуй был трепетным и нежным, будто напор мог оставить глубокие трещины на теле Изуку. Мира за пределами их тел больше не существовало, не было гнетущего прошлого, давящих и бессмысленных титулов. Только альфа и омега, стремящиеся уравновесить друг друга и стать единым целым. Рывок, и Изуку оказался сверху, нетерпеливо сбросил с себя ненужные тряпки домашней одежды и с остервенением вцепился дрожащими пальцами в пуговицы на чужих штанах. Те легко поддались, и обнажили стоящий колом и сочащийся смазкой член. Раньше Катсуки старался не думать о том, что Изуку сильнее, это немного ущемляло его гордость альфы, но сейчас данное обстоятельство заводило, как никогда. Неумелые пальцы сводили с ума, заставляли выгибаться и тихо скулить, от усилившегося запаха течки кровь набатом стучала в голове, не давая связно мыслить, и Катсуки оставалось лишь вцепиться пальцами в обнажённые ягодицы и выгнуться, стараясь потереться головкой о расщелину между ними. Изуку не колебался, он рукой направил член и медленно, неспешно и тягуче двинулся навстречу, расслабился и начал насаживаться, чуть кривясь и кусая губы. Катсуки на долю секунды показалось, что он ослеп, всё естество сосредоточилось в том месте, где член туго обхватили гладкие горячие стенки. Воздух вокруг вибрировал от напряжения, а Изуку продолжал медленно опускаться, позволяя себе почувствовать каждый миллиметр. В горле быстро пересохло, руки задрожали, сильнее стискивая тонкую веснушчатую кожу ягодиц, а бёдра непроизвольно вскинулись, прекращая сладостную пытку. Из глотки Катсуки вырвалось громкое рычание, сменившееся стоном наслаждения – гладкие мышцы туго обхватили член до самого узла, от чего теперь по венам бежал жидкий огонь, в голове взрывались искры, а перед глазами плавали разноцветные круги. Изуку замер на пару секунд, распахнув рот и запрокинув голову, а после выгнулся и задрожал, привыкая к чувству наполненности. Катсуки показалось, что его бросили в адское горнило, всё тело начало плавиться, кожа стала красной и чувствительной, зверь в груди заметался, завыл и начал скрести грудную клетку в попытках освободиться, но Катсуки ему этого не позволил. Он хотел сам, в полном сознании касаться, целовать, толкаться, чтобы запомнить каждую секунду, вырезать воспоминания на обратной стороне век и никогда не забывать, как может быть хорошо с любимым всей душой человеком, который предназначен самой судьбой. Изуку начал двигаться, сначала медленно, неуверенно, выбирая, под каким углом лучше опускаться на член, а Катсуки едва не завыл, как волк, практически кончая только от того, как Изуку бесстыдно виляет задницей. Не толкаться навстречу было просто невозможно, бёдра ритмично приподнимались совершенно бесконтрольно, от звука звонких шлепков кожи о кожу лицо заливала краска стыда, но Катсуки просто не мог остановиться, он несильно согнул ноги в коленях, упёрся ими в кровать и начал вколачиваться в узкую задницу, стараясь при каждом толчке загонять внутрь ещё мягкий и податливый узел, чтобы хотя бы так получше подготовить Изуку к тому, что его ждёт. Катсуки знал, что от этого у них могут появиться дети, знал и рычал, остервенело тараня хлюпающую от смазки задницу. Мысль об этом возбуждала до нервной дрожи в руках и ногах. На самой грани оргазма голову Катсуки обожгла мысль о том, что он один решает всё за двоих и так быть не должно, но Изуку пресёк на корню все его сомнения, сжимаясь от собственного оргазма и с силой насаживаясь на член до основания, запирая растущим узлом сперму, в ту же секунду расплескавшуюся внутри его тела. Катсуки будто ослеп и оглох, полностью поглощённый наслаждением от пульсирующего давления стенок и ощущением прикосновения нежного лона к головке члена. Лона, где будут подрастать их маленькие щенки. Они не могли оторваться друг от друга днями, их тела сплетались так естественно, будто созданы были именно для этого. Катсуки не хотел даже думать о том, что за пределами их маленького дома есть целый мир, он игнорировал этот факт, полностью поглощённый трепетным вылизыванием пока ещё совершенно плоского живота Изуку. Но они оба чувствовали биение новой жизни под пальцами. Катсуки уходил на охоту только по мере необходимости – в небольшом погребе были хотя и скудные, но всё же запасы. Гонец от Митсуки, заплутавший и вышедший к реке, стал полной неожиданностью. Возвращаться в княжий терем и снова принимать на себя груз совершенно ненужной ему ответственности Катсуки не желал. – Княже, ваша матушка просила передать послание, – не хотелось даже думать о том, как «пронырливая старуха» узнала об их домике. На клочке бумаги была всего пара строк. «Некоторые дела требуют твоего участия. Вернись на три дня». В душу закрались нехорошие предчувствия. Катсуки совершенно не представлял, какие дела могли заставить его мать написать подобное письмо. Три дня – срок не такой уж и большой, чтобы отказывать. Гонец был отослан обратно, Изуку понятливо кивнул и ободряюще улыбнулся. – Ступай, Каччан, три дня – не срок, если дело не требует отлагательств. Если бы Катсуки знал, что задумала его мать, никогда бы и шагу не сделал в сторону княжьего терема. От самых ворот его скрутила стража, а руки в миг оказались запертыми в стальные кандалы. Митсуки вышла к нему сама. Она хмуро смотрела на него сверху вниз с высоты резной лестницы, скрестив руки на груди. – Выбирай. Либо ты живёшь со своей законной женой и не позоришь род, либо, – её голос стал тише и перешёл в шипение. – Либо твой дорогой безродный друг будет изгнан за пределы княжества, ты же понимаешь, чем ему это грозит, верно? Катсуки понимал. Понимал, что надо было бежать со всех ног подальше в леса, пока была такая возможность, а теперь Изуку угрожала опасность. Оборотней не любили, их истребляли и считали монстрами. Из горла вырвался задушенный скулёж. Сколько ошибок он ещё совершит перед тем, как научится просчитывать всё на десять шагов вперёд? Очако была бледной и замученной. Она рассказала, что тоже оказалась заперта здесь против воли. Митсуки угрожала расправой над её дорогим другом Иидой из рода Степных кошек, славящихся своей способностью обогнать ветер. Их не выпускали из покоев, позволяли выходить по одному только в столовую, и то под конвоем десятка лучших стражников. Катсуки мог бы раскидать шестерых из них, но не всех сразу. Так пролетела неделя, за ней вторая, третья. А после начался переполох, шум и громкие пересуды. Один из стражников не был совсем уж непоколебимым и поведал, что на их земли решили напасть люди, и три медвежьих поста уже были уничтожены. Руки Катсуки задрожали. – Как они двигаются? – а в голове билось только паническое «только не на юг». – С востока на юг, княже. Волк внутри завыл и рванулся из оков сознания с такой силой, что потемнело в глазах. И Катсуки не стал его удерживать. Всего пара постов отделяла вероломных людей от их маленького домика. Это около дня пути, а учитывая то, с какой скоростью сюда дошла информация о нападении, и того меньше. Времени не было. Там, на берегу реки, остался его Изуку. Беззащитный перед армией людей Изуку, под сердцем которого росли их общие малыши. Зверь вырвался из-под цепей и полностью захватил контроль. Никто не стал его останавливать, тем самым сохраняя собственные жизни. Катсуки бежал так быстро, что не чувствовал землю под лапами, на половине пути он едва не столкнулся с армией Митсуки, но вовремя взял западнее, чтобы обогнать и прибежать на место первым. Кровь. В нос ударил запах крови, и Катсуки едва не сошёл с ума от страха. Терзаемый дурными мыслями, он бежал изо всех сил и беззвучно выл, боясь увидеть руины счастливой жизни и растерзанного Изуку. Но домик был ещё цел. Кровь принадлежала людям, которые раз за разом пытались наколоть на пики огромного разъярённого медведя, который одним своим ударом мог перебить хребты десятерым. Катсуки с самого детства не видел Изуку в его животной форме, поэтому на секунду застыл, и тут же ощерился, со всей звериной яростью вгрызаясь в незащищённые глотки людей. Боль обжигала бока, но Катсуки не мог отступить. За его спиной был Изуку, вымотанный и ослабленный, отбивающийся уже в человеческой форме, которого необходимо было защитить любой ценой. Очередной свист и резкая боль в лапе заставили взвыть и заклокотать от ярости. Он не отступит, не сдастся, не убежит. Больше никогда не совершит ошибки, не уйдёт, будет беречь, как зеницу ока. Лишь бы выстоять, выдержать, продержаться хотя бы ещё немного. Спасительный горн заставил поджать уши и обернуться к источнику звука. Чёртова старуха всё же умудрилась не опоздать. Катсуки дождался своих, быстро принял человеческий вид и повернулся к Изуку, бережно прижимая к себе и тихо скуля. Защитить любой ценой… Не отступит, не сдастся, не убежит. Больше никогда не совершит ошибки, не уйдёт, будет беречь, как зеницу ока. Вожак людей был растерзан, и они обратились в бегство, унося с собой раненных и трупы погибших товарищей. Митсуки почти неслышно подошла сзади и едва не лишилась руки – глаза Катсуки сверкали звериной яростью и потребностью защитить. И Митсуки сдалась, фыркнула и упёрла руки в бока. – Чёрт с тобой. Я всего лишь хотела, чтобы ты был счастлив с достойной, но теперь вижу, что тебе больше дорог этот, – она вовремя закусила губу и поправилась, – этот омега, – впервые за долгое время она улыбнулась тепло, так, как улыбается ласковая мать. – Я скажу всем, что вы погибли, а твоего отпрыска мы уж как-нибудь сами воспитаем. Будь счастлив, засранец. Оборотни давно скрылись в лесной чаще, пролитая кровь быстро впитывалась в землю. В воздухе разливался запах полыни, клевера и жаркого летнего костра. Катсуки опустил дремлющего от усталости Изуку на сочную траву и поднял голову, вглядываясь в закатное солнце. Нос дразнил манящий, ни с чем не сравнимый запах свободы. И заслуженного, выстраданного счастья.