Untitled.

бьюсь и томлюсь от тоски, и слышу «милый, прости, к весне всё это пройдёт»... к весне всё это пройдёт...

       Весна. Рыхлый серый снег, мешаясь с холодной талой водой, заливается в ботинки, и сладковатый вкус чего-то нового и первозданного приятно оседает в лёгких. С самой оттепели в Серёжиной душе начало томиться паршивое чувство тревоги.        Есенин скучал по солнцу. По летнему пеклу, по слепым василькам, растущим вдоль библиотеки, что в Константиново. Хотелось на Родину – спрятаться за плетёным забором, отпариться в низкой горячей бане берёзовым веником и вдоволь напиться травянистого чая. Хочется – жутко хочется – подышать сенокосом и искупаться в реке, смывая полевую пыль с уставшего тела.        Сопливый Петроград смотрел с презрением. Былая любовь к мокрозимью ныне смердела равнодушием. Серёжа молча глядел вокруг. Страшная усталость легла на плечи, как мешок. То, к чему бежал год за годом, ныне придавило камнем. Эта весна давалась парню с трудом: всё больше и больше скоротечность сбивала с ног. Энергия таяла, как мартовский снег, и плыла под мосты к гудящему льду.        Есенин чувствовал, что легкие сдавило – как страшно выходить из кабака. Некая тревога томилась в мозгу, как перед чем-то важным. Тревога эта была пустая, однако же ничего с ней поделать Серёжа не мог. Что-то гудело в ушах, когда он ложился спать, и что-то гудело в руках, когда он поднимался с кровати.        Ещё вчера вечером здоровье его не задалось: голос осип, а ноги редко покалывало в ознобе. С утра, обожравшись варенья с чаем, поплохело уже от сладкого. В квартире из лекарству мало чего имеется, Галину беспокоить уж сильно не хотелось, честно говоря, и видеть тоже (необъяснимое чувство вины перед Бениславской заставляло Сергея скрываться на квартире старого друга), – пришлось бежать в аптеку.        Вечером сидеть было невыносимо: стены давили. Клокочущее чувство страха опять набивало бронхи мокрыми гусиными перьями – физической болезнью ли, или душевной слабостью... Есенин чувствовал себя подбитой чайкой на одинокой льдине: большая холодная вода, что оторвала его от когда-то горячо любимой земли, не давала ничего, в отражении – пустота, а глубина чудовищно велика.        Это странное уродливое переживание, определение и объяснение которому он не может подобрать, пробудило тошноту и отторжение. Хотелось ровно ничего. Отыскав место в углу заведения, он затаил надежду, что сегодня имя Есенина станет последним, которым интересуется общество...        Белый шум бойко пробрался в сознание. Утро. Холодный луч режет белоснежный накрахмаленный тюль. В мыслях видится дедушкин дом, заветное Константиново. В светлых стенах порочного кабака представляется церковь, её жёлтая тёплая тишина и пустота стен, ожидающих прихожан в самый ранний час воскресного солнца. Стул приятно скрипит под юношей, когда он придвигается ближе к столу и прячет замёрзшие руки во внутренности пальто. Пол кажется пугающе ледяным. Есенин видит пар, стелющийся от входной двери. Неумолимо холодно.. Бабушка топила печь крепко, не жалея дров. Так сильно, что Сережка просыпался с красными боками и свёкольными щеками – ещё немного и будущий поэт села захрустит, как церковный хлеб.        От сладких воспоминаний поплыло на душе. Взгляд упал на стол, прибранный, но пустой. Бабушка всегда следила за кухней: салфетки расшивала узорами, воду держала горячей, а пиалки далеко не убирала. Есенин рад услышать утром хотя бы шум закипевшей в чайнике воды. Чтобы кто-то также – по-родственному бескорыстно – позаботился о нём хотя бы ещё разок...        — Подрабатываете в театре, товарищ Есенин? — раскатистый голос Владимира Маяковского прогремел где-то сверху, и Есенин вздрогнул. — Решили побороться за жалость милых дам? Ваши друзья бросили Вас, как нахулиганившего котёнка?        Спорить Сергею сегодня мало с кем хотелось. Особенно с Маяковским: соперник он хороший, скандалы крепкие, с искрами, с кровью; возможно человек Владимир и неплохой, однако, как следует Есенин с голосом пролетариата знаком не был.        — Не ожидал, что одной из «милых дам», окажется сам Владимир Владимирович! — мужчина усмехнулся, но Есенин знает, что обижаться на подобные колкости совсем не в духе его оппонента – это скорее похоже на продуманный ход. — Отчего же маяком подрабатываете, товарищ Маяковский? — волосы поэта горели рыжим оттенком из-за лампы, висящей позади.        — Ваше солнце заедаю ли, товарищ Есенин? — он пригнулся (как впрочем делал это постоянно в общении с Сергеем: то ли ростом своим хвалится, то ли унижает, чёрт его знает).        — Разве это солнце! — парень сплюнул, — Блин в саже! С таким солнцем сойдёт и твой маяк.        Маяковский хмыкнул, заметно потешаясь репликой, и присел рядом. На разговоры Серёжу не тянуло. Закурив, опять задумался о своём... Резко захотелось проведать Танюшу. Так же резко повело в сон, вспомнилась чёрная портрет-плесень в углу. Почувствовав тремор в руках, Есенин отложил сигарету.        — Как ваши успехи, Маяковский? — бросил, не глядя.        — В одной стране живём, Сергей – вполне переменчиво. Давно не заходил в лавку, может, у вас наконец вышло что-то стоящее? — он хмыкнул, выжидающе посмотрел, но не увидев никакой реакции на его слова, продолжил: — Из остального мало примечательного. Щен на днях приболел.        — Всё живёшь с Лилей?        — Нет, — отрезал.        Не любит он, когда Лилю трогают. Все это знают и нет-нет подстёгивают мужчину. Как-то они с Серёжей даже подрались из-за неё. Вопрос попал под горячую руку – пара гематом у одного и сломанный нос у другого. Что только любовь из людей не делает...        — Отчего в соплях и без частушек?        — Вот ещё, частушки на тебя тратить, — выдохнул Серёжа и поднялся с места. Уходить не хотелось, хотелось чаю, тёплого и крепкого. Пить в одиночестве не позволяла совесть, поэтому пришлось брать на Маяковского тоже. И зачем только свалился этот великан на серёжкину голову! Раньше не вспоминал, а теперь место просиживает – друг нашёлся! Да и друзей так не угощают... Даже стыдно стало перед собой, что «пустым» чаем приходится душу греть.        Так и сидел Есенин с Маяковским. Тот курил, а он стол разглядывал. В голову лезли мысли о доме, вспоминалось то, как рыбачили мальчишками. Мутили воду, ловили руками, ногами по колено в песке. Иной раз самая буйная рыбина полоснёт плавником по предплечью, кровь потом долго идёт, в воду макнёшь – щипет, а кожа вокруг ранки под течением приятно холодеет. Домой приходишь довольным, в ведре окуньки булькают, голову солнцем припекает. А бабушка кудахтать начинает, что опять пропадал чёрт знает где.        Есенин как сейчас помнит её сильные руки, обтянутые бескровной пигментной кожей. Бабка хоть и старая, но духу и силы в ней было на французский легион. Таскала она Серёжку за шиворот по всему двору после таких прогулок, а потом в чан с водой плюхала, у кустов малины. Помнит, как кивал через раз на её ворчания, наблюдая, как кошка слизывает кровь, текущую по ступням из ранок.        Помнит чистую рубаху и белые ставни, которые не видел так давно, что томительный страх прокрадывался в душу: пропадает не только он, но и их уже давно нет на этом свете. Руку обдало теплом, как от самовара, и Есенин клюнул носом. На языке собрался яркий вкус чая – не импортного, забугорного – бабушкиного, со зверобоем. В памяти заволокло тонким соломенным запахом летней ночи, и где-то внутри что-то кольнуло. Сейчас он уже редко ощущает природу. А эти запахи есть давние воспоминания, чувства детства, которые сегодняшний Есенин, наверное, уже не достоин почувствовать.        Кто-то поздоровался. Сергей не успел заметить говорящего, но понял, что в раздумьях просидел долго: не мог отыскать бывших посетителей. Места были заняты цветастой толпой; видно, наступил глубокий вечер, на улицу выбралася вся петроградская молодёжь в поисках свежих новостей и скандалов. Поскорей бы убраться.. Тошнило от всей муторности уличных трагедий. Трагедий, в которые час от часу деревенского поэта впутывала публика.        Под боком чиркнуло. Маяковский опять задымил. С укором глянув в тёмные глаза, Есенин, разгорячённый мыслями из собственной головы, спросил:        — От чего же Солнце нашей поэзии не торопится на какую-нибудь встречу?        — Ревнуете, товарищ Есенин? — опять забавлялся он, пытливо разглядывая парня. Видимо, за то время, что Сергей не появлялся на людях, слухи расходились по городу всё с той же завидной регулярностью. Видимо, он должен изображать что-то в их опровержение, чего Маяковский и ждал. Любит Володя наблюдать за его метаниями в публике, веселится с этого жутко, шутит и подначивает всячески. Он и сейчас лелеял остроты и ждал, когда Серёжа оторвёт кусок достоинства и кинет ему на съедение, как оголодавшему псу.        — Вовсе нет, — подперев кулаком лицо, парниша опять начал проваливаться в воспоминания о прошедшей лучшей жизни, как в рыхлый февральский снег. Хотелось чаю, хотелось отоспаться в деревне на печи. Запахло плесенью.. На квартире было боязно, а на улицах слишком людно. Руки мёрзли, и в мысли снова лезли воспоминания о жутких снах.        — Оно и правильно. Что мне встречи? Сойдёт и твоя белобрысая соломенная башка, — сказал Маяковский то ли со злорадством, то ли просто с насмешкой, а затем протянул здоровенную руку и потрепал Серёжу за кудри, путаясь в непослушных локонах.        — Будешь скучать, когда уеду? — рука в волосах застыла, вопрос застал поэта врасплох. Секундная пауза и стушевавшийся вид Маяковского подали огоньку слепой надежде. Бросьте, да кому это нужно.. Парень отвёл взгляд на тлеющий бычок и немного обиженно добавил: — Осторожнее с руками, Владимир Владимирович, мало ли что подумают люди? Глас народа пристаёт к жалкому деревенщине – скандал.        Если бы только этот мальчишка кого-то волновал.. Он любил, его любили. Столько романов и любовных историй, что Есенин даже не удивится, если в итоге останется в памяти тех женщин лишь «лучшим любовником». Серёжа и не против, да только сердцу теперь тлеть не с кем. Много греха он на душу взял, и что тут поделать? Бьёт русская кровь в жилах – пусть терпят Есенина.        — А ты уезжаешь? Не за океан ли, в Америку?        — Домой, в Константиново.        — Пропадаешь, значит. Как же ты там среди коров и без всеобщего внимания будешь? Заскучаем мы без твоего стихотворного сена, — мужчина глянул тёмными глазами, заставив Серёжу теплее укутаться в тёплое пальто и впериться в руки, — Неужели устал?        — Устал, — неожиданно откровенно выдохнул Есенин, — Раньше меня это забавляло, я питался вниманием, скандалами и заявлениями, стремился быть на устах... Дурак. Напоролся-таки на злые языки, прочувствовал собственную ненадобность. «Потешный мальчик». Оно-то и слышно... И правильно, наверное, говорят — потешный.        Маяковский странно глянул на него. Серёжа не понял, не разглядел тёмные глаза, поёжился и отвернулся к выходной двери.        «Нашёл кому открыться.. эта глыба небось ещё и смеётся! Сейчас вот встанет, головой потолок подопрёт и опять орать начнёт о том, какой Есенин балбес и олух.»        Разум заволокло полупьяным маревом, мысли текли подымкой, ноги плотно набивались ватой. Температура начала подниматься. Мужчина напротив тоже замолчал. Плевать, что там новенького выкинет Маяковский – хуже уже быть не может..        — Потешный, конечно. А как же ты хотел? Шатаешься с этими имажинистами – ничего толкового не выйдет, только заразу подцепишь. Давно я тебе говорил, чтобы бросал это гиблое дело и шагал в ЛЕФ. Только без своих частушек и печей: баловство это всё крестьянское.        Есенин вспыхнул. Ну что за человек, что за бездушная скала! О, сколько раз Сергей пытался говорить на равных, забывал все подколки, но нет.. В общении с Маяковским не могло быть всё просто. Сколько перепалок и драк в кабаках, сколько нелестных слов, какие тут разговоры!        — К чертям! Забудь о классах, ради Бога! То Ваша всё американщина, и спорить я о ней не буду! Не понимаешь ты Россию – моя она, моя! Со всеми частушками и печами! — парень засобирался, сидеть в обществе Владимира он больше не мог. Уж пусть лучше кошки на душе скребут, чем терпеть нападки.        — Неужели? Да не твоя ли рязанская соломенная голова сновала под одной из американских юбок? Плясал Есенин тогда совсем не под баян и балалайку, — темные глаза заплескались огнём. Бурная кровь у него текла, дурная, но другая – сергеевой не родственная. И оттого всегда яростными получались их споры, публика собиралась живо, как на костёр – погреть любопытные глаза и перемолотить на языках всю историю вверх дном.        — О.. прекрати. Тебе такого не понять – нет сердца!        — Нам стоит выйти подышать? — с угрозой и без доли насмешки прорычал мужчина, скребнув стулом по протёртым половицам, — Не вижу Вас на вечерах в последнее время. Опять запили, пропиваете последние штаны?        Чёрт его знает, этого Маяковского. Сергей пересчитал мелочь, проверил наличие лекарств во внутреннем кармане пальто, под пристальным взглядом зашуршал по одежде в поисках ключей. Ещё не хватало их потерять!        — А говоришь, не нравятся мои берёзы.. Волнуешься ты за мои стихи? – рявкнул Есенин, — сил нет писать: тоска верёвкой душит. И за штаны мои ты тоже не волнуйся: остатки гонорара за стихи ещё спасают, — железки радостно звякнули в левом кармане.        — Эх, Есенин, да для тебя стихи есть просто развлечение и доход.        — Всё, будет, не хочу опять о классах и Вашем самомнении. Для этого мы здесь сидим?        — А для чего же? Поговорим о Вашей ветрености и бездарности? — Есенин взвыл.        — Владимир, я прошу вас! Не сегодня...        — Конечно, не сегодня.. в воскресенье. Хочу слышать твои стихи у себя, а нет – жди через неделю поэму.        Поднявшись со своего места, Сергей ещё раз осмотрел свои карманы и поспешил удалиться из кабака. Поток холодного ветра встретил его на выходе, он пробрался под пальто и скользнул по коже, смоченной болезненным потом. Поясница отозвалась вспышкой тупой боли на такие суровые изменения. Сигаретный запах сорвался с плотной ткани пальто и ударил по рецепторам.        Ещё чего! Какая собака его укусила! Ничем Есенин никому не обязан и обязан не будет! Стихи ему подавай – что за вздор! Да и с чего это Маяковскому нужно, мало насмешек? Непонятные угрозы и непонятные вопросы.. Пусть слушает своих гнилых футуристов, а к нему и носа не суёт!

***

       Подушка давила на шею, словно жёсткий камень, а тёплое одеяло липло к мокрой коже. Перед глазами стояла прозрачная чистая вода, под ней ярким блеском сверкали ракушки. Мерным постукиванием течение пульсировало где-то в висках. И было так спокойно.. Недалеко блестел песок, а дальше шуршала гусиная травка, где-то наверху слышалась глухая трель лесных птиц. Это место напомнило что-то родное: речушка текла знакомо, где-то близко к небольшому водопаду, в бассейне которого она собиралась, а затем разбивалась надвое: одна её часть уходила в Константиново, а другая продолжала течь в соседнее село, подцепляя небольшие притоки с местного озера.        Ясное утреннее солнце скрылось, а в речной глади замутилась тёмно-зелёная тина, забурлил болотный кисель. Камыш зашипел, и место заволокло густым туманом. Обмякшее от болезни тело втягивало в недра водоёма. Наверное, бояться уже не стоило.. Жизнь он прожил давно, терять особо нечего.        Горло пересохло, при глотании чётко ощущался отёк носоглотки, голова болела то ли от болезни, то ли от алкоголя. Есенин обнаружил себя между домами, рядом бутылка и потрёпанный шарф. Недуг воспользовался его слабостью и опьянением. Весь вчерашний день Сергей провалялся в постели, разглядывая стены и время от времени проваливаясь в сон. Лечиться было нечем, да и пока терпелось.        Серое небо совсем не менялось. А хотелось майской синевы и трели соловья.. Вечером Есенин пошёл за водкой – не дедова медовуха, конечно, но пить можно. Дальше заглянул к другу, к другому, так и слонялся всю ночью. Под ногами стелился туман, а в душе бился смоляной комок тревоги.        — Я ещё так молод, а будто все силы ушли, понимаешь? — объяснялся он с Толей. Тот задумчиво кивал и разглядывал широкие порезы на серёжиной кисти. Есенин разбил руку, ударив о ледяную корку снега. — Ничего не хочу.        — Ты говорил так раньше.        — Знаю.        — Ты слишком много пьёшь, Серёжа... В этом проблема?        Не в этом, конечно. Все пьют: друзья, знакомые, соседи. Люди напиваются крепче него, но как-то продолжают жить. Алкоголь – это ведь не причина, а следствие. Есенин много прошёл с бутылкой: засыпал с ней с женщинами, выпивал в подвалах, сидел в милиции и очень много дрался. Можно ли считать драки последом дуэлей? Есенин бы сейчас подрался.. Возможно, даже намеренно поддался, чтобы крепче получить. Обязательно сдвинуть мозги, перевернуть всё в голове, выгнать гнилые мысли. Чтобы кровь снова дала молодую силу.        Промучился Серёжка сутки, а в среду вечером наткнулся на Маяковского, шедшего по площади в компании друзей, и вместо приветствия кинул в него бутылку. Тот с отвращением скользнул по нему взглядом и бросил в ответ сигарету. Длинное пальто распахнуто, белая ткань рубахи торчала, выпуская тепло горячего тела. Притягательно.. Если вскрыть его крутую грудь, посыпятся ли из неё лесенкой кроваво-красные лозунги о спасении Родины?        — Ищешь приключений на дурную голову?        Есенин зло зыркнул на него и заехал по скуле. Драка завязалась быстро. Разгорячённый Серёжка успел наподдать другим участникам этой встречи. Ноги скользили по ледяной дороге, еле прикрытой тонким слоем снега. Синева ночи мазалась со светом фонарей и чужими лицами. Резкий запах спиртного смешался с редким воздухом. Назад-вперёд. Кровавые ссадины заплясали под кулаками. Твёрдый удар.

***

       Есенин сидел в теплоте, душноте и тесноте. Гомон и громкие разговоры с неприятным звуком застучали по голове. Компания была явно не его. Футуристы.. что б их! Издеваются. Посадили к ним за стол. Бросили бы в углу или вообще на улице!.. Обсуждения шли оживлённые – что-то про красные кресты, если парню не показалось. Подслушивать не было надобности, свежий воздух неприятно отзывался болью в голове.        — Очнулся? — до чего же Маяковский громкий! Ещё бы – сейчас начнутся новые истории и шутки. — Сильно же ты приложился..        Мягкое касание по волосам.. Володя любит так делать. Не на публике, конечно, не так нежно. От него пахло жухлой октябрьской листвой, варёными яблоками и резким одеколоном. Волосы снова небрежно разбросаны, в неуклюжей попытке уложить для статного вида. Глубоко посаженные тёмные глаза безэмоционально смотрели на приятеля, хмурое лицо лишь изредка выдавало подобие кривой улыбки. У Володи особенная красота.        Есенин молча поднялся и поспешил удалиться: имажинист футуристу не друг и не родственник.        — Чего ещё? — Сергей был уже на мосту, когда Маяковский нагнал его. Видимо, мужчине сегодняшний вечер не представлялся чем-то важным: он заскучал и принялся распыляться на других поэтов.        — Провожу тебя до Чернышева переулка, ты ведь там оседаешь?        Об этом Сергей не подумал... Вышел, но не знал, куда идти. На квартиру не хотелось. Вспоминалось начало недели, когда всю ночь Есенин провёл в бреду. Утро понедельника отозвалось болью в мышцах, а плесень с презрением глянула на больного хозяина комнаты – здесь (не только в квартире, но и в целом) он был гостем, о чём портрет спешил напомнить каждый божий день.        «Наверное, – отвернувшись к стене, думал Есенин, – так и умирают старики, лёжа в постели в одиночестве, мучаясь от мнимой реальности, подкидываемой собственным рассудком. Даже соседи, вероятно, не услышат ни крика о помощи, ни последнего удара сердца.»        — Ну и как он?.. Щен? — неожиданно даже для себя спросил Есенин вслух. Требовалось заполнить тишину, иначе Владимир снова начнёт мутные разговоры. Маяковский странно выдохнул, непонимающе вперил взглядом и, что-то решив в уме, вновь беспечно усмехнулся.        — Воскресный вечер скулил, сегодня уже рвёт плакаты. Скучает по прогулкам, но погода нынче нелётная, да и замотался я по квартирам. А Вы как же?        Даже какому-то псу жилось лучше, чем ему! Не то, чтобы Сергей хотел, чтобы за ним ухаживал такой здоровенный и агрессивный мужчина, хотя.. возможно, было бы неплохо.. но дело было не в этом! Болезнь – злая штука, а вокруг не было ни единой родственной души.        «А Вы?» — а что он? Ковыляет в квартиру давнего знакомого, ныне гостящего у родных где-то под Москвой, в планах ничего хорошего: замотать в шерстяной платок поясницу, отвернуться к стене и гадать, увидит ли он утро.        — Чего ты привязался, Володь? Я серьёзно. Глупые разговоры, странные угрозы, теперь ещё и ходишь за мной! Зачем провожаешь?!        — Ты действительно похож с моим псом: глупый, но красивый. Не голова, а поплавок – кинь тебя в реку, ты и всплывёшь. Не нравишься ты мне, Есенин... Совсем дикий стал, ни лаптей нет, ни шляпы. С осени с бутылкой бродишь, в редакции тебя давно не видно.        Есенин искоса глянул на высокого мужчину, на мерные большие шаги. Будто он сам не знает, что перед жизнью унижается!.. Только вот это не Маяковского дело. Пропадал и пропадёт – не его это забота.        Погода была преужасная. Когда-то она вызывала у Есенина восторг: после Масленицы обязательно спадали морозы, воздух наполнялся весенней сладостью. То ли в городском быту март представлялся иначе, то ли возраст заставлял забыть юношеский восторг. Кромка сугробов чернела от грязи, как белая вата под огнём спички; серые плитки домов жутко сырели, а воздух наливал только запах сырости и пыли. В ботинках плескалась вода, пальцы замёрзли и редко покалывали. И то верно: зачем сегодня на улицу выбрался, только воспаления не хватает. Парень принялся вспоминать, видел ли он на квартире горчичники. Хорошо было в детстве — у бабушки всегда всё есть: и травки всякие, и банки, и тёплый чай.        Вдалеке зашумела молодёжь, и Есенин мысленно плюнул через левое плечо. Не было желания перебрасываться с друзьями и парой слов, хотелось лишь быстрее добраться до квартиры и нырнуть в колючие носки. Сергей искоса глянул на длинные ноги Маяковского. Н-да, хорошие ботинки. Да и пальто у него, наверняка, теплое.. ему до такого ещё далеко: черновики давно пусты, в голове не было ни единой строчки.        — Что значит то, что ты мне в тот вечер сказал? Угрозы? Решил жизни учить?        — Никто тебя не учит, сказочник. Талант пропадает, жаль. Утопил в бутылке и радуешься? Единицы собирают людей в сильную машину, а ты́ прозябаешь без дела. Эх, Есенин.. Громкие слова красиво собираешь в строчки, а сам и оттенка их не стоишь.        Злость собралась где-то в груди, и Сергей тормознул. Глянул исподлобья на безмятежную высокую фигуру. Видно здорово его хлопнули головой, раз Маяковский на такие слова разошёлся. Может, и не он это совсем? Другой мужчина с громким голосом, большим шагом и огромным ростом. Тело не хотело двигаться, вросло на середине дороги, хотелось лечь здесь и уснуть, не думая ни об одном слове.        — Ну, кидай меня! Пойдём обратно, вернёмся к мосту, — Есенин потянул его за рукав, но мужчина только мягко вырвал руку и достал из кармана пачку сигарет. — Назови меня ещё раз так, давай. Бестолковый, глупый, безмозглый мальчишка-балалаечник. Чёрт бы тебя побрал, Владимир!.. Сожгу. Всё сожгу! Все стихи свои сожгу и в окно выброшу! Не нужно нянчиться со мной. Уеду, умру, провалюсь в реку, буду лежать под американской юбкой собакой – не твоё это дело. Не знаю, зачем ты всё это затеял, но не нужно бередить старые раны.        — Ты с ума сойдёшь со скуки. Уже сходишь..        Ничего не держало его в этом городе. Здесь не было ничего и никого, только обязательства, давящие невыносимой тоской. Хотелось отдохнуть, а отчего не ясно. Хотелось побыть одному, но он и так один. Всегда был один, менял декорации и людей. Есенин во многом виноват. Виноват перед Танюшей, и перед Зиной, и перед друзьями. Такое уже не исправишь. Ему душно в скуке и серости, в этом Маяковский прав. Он во многом прав.        Они прошли оставшийся путь в тишине. От ветра где-то на балконе обрешётка мерно постукивала о бетон. Горло саднило при каждом вздохе, и Есенин часто откашливался. Маяковский не остановился ни на пересечении улиц, ни у входа во дворы, он шёл молча и обдумывал что-то своё, изредка поправляя ворот пальто.        — Не говори, что я трус. Ты знаешь, что это не так.        Стоило ли это всё, чтобы мёрзнуть на ветру? Лучше опять подраться, чем ворошить прошлое. Он ему чужой и точка. Можно ли назвать все ссоры и фельетоны симпатией – влечение, не более. В вопросах Маяковского нет заботы, только интерес. Парень мотнул головой и с вызовом глянул на мужчину. Ведь это даже не его осечка.. Владимир делал так всегда: отщипывал смелые фразы и жесты, кидал, как собачонке, и выжидал, когда Сергей встанет на задние лапы и ответит преданностью. Увы, он так не умеет.        — Чего ты хочешь от меня? Мне тебя не надо.        Есенин вгляделся в хмурое лицо, потянув шею кверху. В конце концов, Сергей понимал мужчину отлично: нельзя оценить те чувства, о которых в обществе даже не говорят. Володя относится к некоторым вещам с излишней ответственностью и серьёзностью, и отдаться на волю судьбы совсем не про него. Маяковский выдвигал реформы, но сам вряд ли был готов менять что-то в личной жизни, здесь он непоколебим.        — Предлагаешь мне пустить всё на самотёк? — глянул вызывающе, вновь дурной огонь. Есенин не любил его глаза больше всего. Недобрые они, чёрт бы их побрал. Сергей понимал, чего от него хотели. За всей решительностью и резкостью Маяковского скрывался колеблющийся мальчишка. Он ждал поручений и указок, он не мог решиться сам. Сергей понимал, что без его приказа мужчина вряд ли сделает большой шаг вперёд. Есенин любил руководить, любил подчинение себе, но.. не с Маяковским, который иногда действительно выглядел устрашающим, больно бил и кусался словами.        — Я ничего не предлагаю. Ты играешь грязно и подло – это всё, что я хочу сказать.        Маяковский молча глядел на него, поправил ворот пальто, провёл ладонью по лицу и кудрям. Он был обманчиво красив и чувствителен. Не нужно, Есенин, не нужно... Сколько осечек, сколько ошибок. Можно собраться целую кучу из твоих надежд и целей и растопить печь, не нужно добавлять ещё один устаревший идеал. Прошлые чувства играют на мягких губах, прикосновение к которым отдаёт теплотой по всему телу и клюквенным соком. Холодный ветер стелется вскользь серёжиного пальто, пальцы кутаются в чужую рубашку. Крепкие руки надёжно держат за спину, а тёплое дыхание приятно опаляет щёки.        — Я хочу тебя слышать в воскресенье. У себя. Что-то новое, личное, постарайся ради меня – ты давно ничего не писал. Очень жду, Есенин..

***

       Есенин промаялся болезнью два дня. Бросало то в жар, то в холод. Знобило с утра и до вечера. Лечиться не хотелось, да и нечем было. Саморазрушением закапывался в постель, бегал по квартире, в судороге боялся выходить на улицу. Ночью снилось всякое, да и за окном творилось чёрт знает что. Сигареты съедали горло не хуже болезни, ядовито облизывая слизистую.        В пятницу заходил Анатолий. Покрутился без дела, посмотрел на растрёпанного Есенина, немного даже поругал. Собрал старые серёжины записи и с собой унёс (под каким предлогом парень уже не помнит, да и без надобности) – Есенин выклянчил пачку сигарет взамен.        — Что там у вас с Маяковским? Он сказал, что на следующей неделе будет про тебя читать. И ещё что-то про то, что ты здесь чуть ли не с жизнью кончаешь.        Дождь хлестал по окнам. Масленицу бабка его обычно встречала хорошо, всю неделю блины были, только сливки с пальцев слизывай. Дед ругал её за всю эту «дурость старообрядческую», а детишкам радостно было. Дядька на бричке катал весь день.. Да, по лошадям Есенин скучает.. По быстрому бегу, по скорости, по прыти. А как здорово на коне в речку забегать! Когда тёплой водой по пыльным от хода ногам прибоем бьёт.        Черкнул на листе. Пока без рифмы, но позже поправит. Мало чувств, суховато, грубовато... Не так... Не то, что было раньше. Бросил.        Провозился во сне пару часов, снова сел за бумагу. Слова жужжали в голове, как мухи. Укутав спину в шерстяной платок, купленный в начале зимы на рынке у старух, Есенин взгромоздился с ногами на стул (лицом к плесени) – подальше от сквозняков. Слабое отопление лениво гоняло кровь в жилах. Тишину квартиры заполнял только громкий влажный кашель.        Мысли бросались на лист, назойливо и нелепо, без рифмы и истории. Давно Сергей ничего не писал. Выбежал, пошёл за хлебом, стоял полчаса ногами в луже. А всё такое выцветшее. Сырые мокрые дома с хищным интересом глядели на парня. И нет здесь природы. Ни грамма. Ни унции. Здесь ничего нет, только мусор и сквозняки.

***

       Ночных гостей Владимир никогда не любил: заявляются без приглашения, постоянно разносят квартиру. Было уже очень поздно, чтобы ждать друзей, стрелка кварцевых часов перескочила за двойку. У кого хватает совести так настойчиво пытать входную дверь? Сердито отбросив кисть, Маяковский поспешил открыть: не хватало ещё спустить все деньги со сборника на ремонт.        Есенин. Пьяный до слепоты и узла в ногах, глаза блестят, в руках какая-то сумка. На серёжиных плечах россыпью лежали капли щедрого мартовского дождя. Но вряд ли на улице было настолько тепло, чтобы шляться в пальто нараспашку, без шапки и шарфа – алкоголь берёт своё. Лестничная площадка полнилась сладким весенним запахом дождя и тусклым светом из квартиры.        Есенин звучно откашлялся и, выдавив лыбу на всё румяное лицо, чего-то выжидал. Чего ждёт чертёнок? Похвалы, блинов на уши? Может, молока на голову вылить?.. Глаза блестят – опять пил, да ещё как пил! Даже уши покраснели. Болеет ведь, зачем но́сится по городу в холодную ночь! Без лишних вопросов Маяковский отошёл от дверного проёма, впуская ночного гостя в тёплую квартиру.        — Не мог заснуть, решил прийти. Хотел сказать, что ничего писать для тебя не стану. Вот, — парень глянул с такой отвагой, будто в этой фразе и был весь смысл его жизни. Не снимая пальто, он прошёл внутрь, огляделся и, завидев зеркало, молчаливо уставился в своё отражение.        Маяковский остановился рядом и опёрся плечом о косяк кухонного проёма, двери здесь не было. Кисти сохли где-то на столе, а чай одиноко остывал. Дождь настойчиво стучал по стеклу, сквозняк коварно пробрался из-под оконной рамы и потянул по полу, вынуждая перебрать ноги. А Есенин молчаливо пытал отражение. Хорош Сергей, да только глуп. Не было и нет жёсткой руки, некому пацану мозги вправить, да и у него характер хорош. Володя, конечно, ему не указ...        — Только оттого пришёл? — из спальни раздался мягких шорох. Щен спал где-то у кровати и, видимо, скрёб лапой по полу во сне.        — Да, оттого. Не цепляйся ко мне, Володь. Ты мне не нужен, а я тебе тем более, — парень нашёл в темноте деревянный гребень, провёл по волосам. Вещица с неприятным звуком затрещала, и Маяковский подумал, что она треснула пополам. Вихры у Есенина стояли пышным кустарником, красивым, но сорняковым. — У тебя есть ножницы?        Сергей нашёл их сам где-то там же, где и гребень. Подцепил пальцами, растянул кудрявый локон и звонко клацнул ножницами, Владимир только вздохнуть успел. Подлетел, выдернул инструмент из рук и зарядил хороший подзатыльник – «Совсем дурак!». Ещё чего удумал! Кудри свои стричь! Только не при Маяковском. Есенин снова откашлялся и уставился тусклыми глазами.        — На следующей неделе уеду.        — Лечиться тебе надо, а не по России ездить.        — Не твоё дело. Не смей про меня больше ничего говорить людям. Им и без твоих сплетен хватает мыслей, чтоб на меня клеветать. Я не могу тебе указывать, ты не моя собачка. Во мне Лили столько же, как в тебе решительности. Я не хочу управлять твоей свободой, Володь. Мне нужно на волю. Сам не знаю от чего, но мне душно, я устал, скоро даже верёвка не выдержит.        Маяковский приложил его к стене. В полутьме разглядел ссадины на бледном исхудавшем лице. Что за несносный мальчишка! Сколько внимания ещё ему нужно? Что толку его бить? Давно слоняется и сам в драки лезет. Запаха алкоголя от Есенина не было, значит не пил. Видно шатало его от болезни, а не спирта, и глаза горели тоже от этого. Володя подтолкнул его в кухню, поставил воду греться. Сергей кутался в пальто, как бездомный кот в листья. Об этом как-то не думалось, ничего лечебного в квартире никогда не было, только чай и пара ложек варенья, давеча переданное Татьяной в качестве подарка от родственников.        Вид у Есенина был потрёпанный и вымотанный, оглядывался постоянно, да носом в пальто кутался. Ткнув в руки тёплую кружку, Маяковский замолчал, прикинул, что делать с гостем, но тот, сделав пару глотков, проследовал вглубь квартиры. Кровать брякнула.        Половицы соседской квартиры поскрипывали, как и в Серёжиной, мягкий матрац грел бока. Поясница неприятно застонала и мелкой судорогой ударила по ногам. Всё же приятно наконец найти лежанку. Болезнь коварно согласилась.        Маяковский проскользнул, как тень. Из-под закрытых век Сергей ощутил на себе пытливый взгляд. Широкая ладонь коснулась лба, заставив потянуться за теплом. Потом Володя усадил его, зачем-то провёл по волосам и принялся прощупывать шею. Веки неумолимо наливались свинцом, Есенин сонно глянул на мужчину, он явно был чем-то недоволен. Ничего хорошего в его болезни не было. Маяковский помог стянуть пальто, аккуратно придерживая за спину. Мышцы приятно сводило в ознобе, однако сон к нему не торопился. Ещё немного потрепав нетрезвый рассудок яркими пятнами, затянуло в дрёму. Спал он плохо, бормоча что-то, брыкаясь и сбрасывая пальто и одеяло.        Снились громкие вечера, на который Есенин обычно забывал счёт рюмкам. Его никто не слушал, и Серёжа как всегда начал разбрасываться нелестными словами о публике, бессовестной и глупой, срывал голос. В этих воспоминаниях (а это были определённо воспоминания, ведь Есенин помнит тот вечер) Маяковский вытащил его на улицу за ухо, кинул в снег и дал оплеуху. Наговорил он ему много, обозвал дураком, но до квартиры дотащил.        Маяковский вообще много с ним возился. Закидывал пьяного к Галине, а иногда к друзьям. Есенин его сдуру как-то поцеловал, а тот ответил отчего-то. Так и целовал каждый раз при встрече, но как только ближе подходил, Володя такой от ворот поворот давал, что парень ещё неделю голоса не подавал.. Да и сам виноват был, конечно: бегал по кабакам, а поговорить по душам и времени не было. Где-то рядом стучал чайник о плитку, и тёплый пар от свежезаваренного чая оседал на стенах кухни. Перед глазами скользнул силуэт, и Сергей вздрогнул: неужели это плесень шевелится?        Маяковский нахмурился, присел рядом на корточки. Есенин не мог вспомнить, откуда он тут появился, но мужчина не злился на него как обычно, поил со своих рук вкусным чаем, ощупывал руки и лоб. Что-то тихо спросил и протянул таблетку и тёплую воду.        Лежалось хорошо, было тепло и уютно, даже удивительно подобревший Маяковский, сидящий рядом, не спешил бить и кидаться словами. Видимо, чтобы заслужить его заботу, нужно было заболеть или крепко пострадать. Володя сидел за столом и перебирал бумаги, иногда читал вслух и смеялся, иногда ругался и постукивал ногой. А Есенин вперил взглядом в стену, спать не хотелось. У него в квартире плесень, а здесь её нет. Она находилась прямо в его ногах и смотрела с таким отвращением, будто вся желчь и презрения мира – это и есть сыреющий грибок.        Даже в чем-то хорошем, всегда есть напоминание. Жизнь устроена странным образом, но Сергей пока не до конца сошёл с ума, чтобы понять её полностью.        — Володь.. это ведь всё из-за Лили?        — Что именно? — выяснять не хотелось. Пусть дальше прикидывается болваном. Зачем Маяковский тут? Волнуется? Вылечит и снова начнёт водить вокруг пальца. А, может, это он сам его вокруг пальца водит?..        Есенин скользнул ступнёй по володиной голени. Мужчина коротко глянул на него поверх потрёпанных листков, на обороте которых Серёжа узнал свой почерк, затем обхватил сначала одну стопу, подхватил из-под одеяла вторую и положил себе на колени. Сильные пальцы приятно сжали застывшие конечности.        Есенин глянул на себя, тепло завёрнутого в одеяло, глянул на деревянный столик, неожиданно уставленный посудой, и глянул на Маяковского. Возможно, в завтрашнее утро он услышит сопение горячего пара из чайника — и это бо́льшее, о чём он может мечтать.