Чернила с оттенком крови

Запах смерти. О, этот чудесный аромат, говорящий о том, что у кого-то отняли жизнь раньше положенного срока. Я люблю наблюдать за тем, как один человек убивает другого — в этот момент убийца по истине прекрасен… В тот день я шел навстречу этому запаху, точно гончая по кровавому следу. Я давно мечтал выследить маньяка, что одну за другой вырезал проституток по всему Лондону. Он делал это красиво, я бы сказал, эстетично. Тонкие, четкие разрезы, ни одного лишнего удара, ни одно лишней капли крови. Божественно. Запах смерти становился все сильнее. Он дразнил, подгонял, манил. Я забрался на самый верх небольшой церквушки и, ухватившись за крест, устремил острый взгляд в темный проулок, где совершалось таинство убийства. Признаться, увиденное удивило меня. Над трупом девушки, тяжело дыша, сидела молодая женщина. Ее собранные в пучок волосы горели, точно небо во время заката. Она почувствовала на себе мой взгляд и обернулась. Даже ее глаза, с толикой безумия смотревшие на мой силуэт, имели красноватый оттенок. На ее лице, волосах, одежде, отражая свет полной луны, поблескивали свежие капли крови. Я был сражен. Мой дивный цветок, моя алая роза, разве я мог пройти мимо, видя в твоих глазах такую бездну горя и одиночества? Когда я опустился на мощеную улицу рядом с ней, она набросилась на меня с отчаянной решимостью загнанного в угол зверя. Я не дрогнул. Даже когда почувствовал в груди холодную сталь ножа — не отступил. Моя прекрасная роза была такой потерянной, такой дикой, но я видел ее насквозь, все эти страдания, всю эту боль. Она в ужасе отступила от меня, поняв, что нож в моей груди не причиняет мне вреда. Я заговорил. Тихо, спокойно, нежно. Я заставил ее слушать меня, заставил позволить мне обнять ее. Она была потерянным ребенком, нежной и хрупкой. Она беспомощно прижалась ко мне, единственному существу, который был способен понять ее. Моя прекрасная роза нуждалась во мне и я остался. Ее звали Ангелина Дюлес. Ангелина… Ангел… Мой чистый ангел, запятнанный кровью. Моя муза. Я нанялся в ее дом дворецким, мои волосы из алых стали отвратительного цвета мокрой коры дуба. Я, тот, кто виртуозно владеет Косой Смерти, вынужден был изображать из себя криворукого слугу-недотепу! Но я терпел. Я многое терпел ради моей прекрасной розы, ради тех ночей, когда ее душа вновь требовала свою кровавую дань. Сначала она убивала быстро, жадно, нетерпеливо. Но постепенно красота смерти захватила ее. Моя прекрасная роза научилась растягивать удовольствие, разрезая нежную плоть медленно, позволяя крови сочиться сквозь рану. В эти моменты я любовался своим цветком, ее нежными губами, подрагивающими ресницами, сосредоточенным лицом. Я преклонялся перед ней, обожал, видел только ее… А потом появился ты… Первое, что я осознал, это были глаза. Пронзительные глаза цвета полудрагоценного камня граната. Ты задержал на мне равнодушный взгляд лишь на мгновение, но мое тело будто пронзило раскаленным металлом. Мне захотелось, что бы ты вновь посмотрел на меня, вновь прожег своим взглядом. Я всегда считал, что у Уилла особенные глаза — холодные, колючие, завораживающие… Но я ошибался. Твои глаза были в стократ лучше. Их лед обжигал, заставлял сердце биться чаще. Я боялся твоего взгляда так же сильно, как хотел вновь ощутить его на себе. Это чувство… Такое сладкое и противоречивое. Ускользающее и в то же время порабощающее меня… Как ты… Влечение к тебе затмило для меня все, но постепенно я стал осознавать, что ты едва ли станешь моим. Это приводило меня в бешенство. Наряду со страстью, в моей груди зародилась ненависть. Любить тебя и одновременно ненавидеть было так мучительно! Всю свою злобу я вымещал на тех шлюшках. Мое бессилие, понимание того, что я никогда не смогу ЗАСТАВИТЬ тебя полюбить меня, выливалось в неоправданную жестокость к ним. Я рвал их плоть, дробил их кости, с наслаждением слушая этот хруст, я калечил их, пока они еще были живы, стараясь сохранить каждый вопль боли и ужаса. Мои руки купались в крови, но я не чувствовал ни ее тепла, ни запаха, ни вкуса. Я ненавидел этих шлюх за их глаза. Затравленный, умоляющий взгляд, полный слез. Страх, переходящий в бездонный ужас. Это бесило меня. Я хотел видеть твои глаза, полные ненависти и презрения ко мне. Едва я представлял этот твой взгляд, как мои руки опускались, и вся злоба исчезала без следа… Боже, когда же я успел так низко пасть, так сильно задохнуться в сетях твоего очарования?.. Но всему приходит конец. В Списках Смерти появилось имя моей прекрасной розы. Век цветка краток. Я решил, что сам обрежу стебель моей увядающей розы, ведь только я имею на это право. Только я… Тайна Джека Потрошителя раскрылась. Но даже тогда, видя мое превращение из слуги-недотепы в жнеца, твое лицо отразило лишь торжество. А я верил, что ты поразишься тому, сколь разным я могу быть. Детская наивность. Твое безразличие разъярило меня. Ненависть закипела во мне, я жаждал твоей крови, твоих мук. Я хотел слышать, как ты кричишь. Но я не хотел, что бы ты умолял меня, нет. Я хотел раствориться в твоей боли, в твоем презрении ко мне. Ведь именно тогда ты был бы всецело мой. Но даже когда я прижал тебя к стене и моя Коса, рыча как голодный зверь, медленно вгрызалась в твою плоть, ты все-равно не смотрел на меня. Твое внимание было приковано к моей розе и юному графу. Я не могу понять, почему ты не смотрел на меня? Почему избегал моих глаз? Почему?.. Я чувствовал досаду и бессилие. Ты был так близко и так невыносимо далеко. Запах крови, твоей крови, одурманил меня. На один миг я ослабил хватку, но и этого тебе хватило, что бы вырваться из стальных объятий моей Косы и броситься на выручку графу. В груди вновь разгорелась злоба. Моя прекрасная роза впервые разочаровала меня. В последний момент ее душа дала слабину и она не смогла прирезать мальчишку. Жаль. Я верил в нее. Я верил в себя, в силу своей ненависти. Но в тот вечер мы проиграли. Оба.

***

На этом записи обрывались. Себастьян, сидя в массивном дубовом кресле, нахмурившись, смотрел невидящим взором на внушительных размеров глобус, стоящий в библиотеке. Демон размышлял над прочитанным. В авторстве он не сомневался ни секунды — этот небрежный, быстрый почерк он узнает из тысячи, но вот язык и манера… Дворецкий всегда считал, что написавший это едва ли способен так выражаться, однако… — Мистер Сатклифф, я знаю, что вы здесь. Ответом ему была тишина. — Я прошу вас, — в голосе демона появилась холодная твердость. — Выйдите. Сгусток тени возле гобелена с изображением соколиной охоты зашевелился и на ковер вышел жнец. — Ты не должен был это читать. Глядя на его смущенно-гневное лицо, Себастьян не выдержал и тонко улыбнулся. Забавно. Демон не подозревал, что красноволосый жнец способен его заинтересовать. — Мне показалось, — дворецкий приподнял листы. — Что эти записи адресованы именно мне. Жнец молчал. Его глаза, как два зеленых огонька мерцали в свете камина. — Я так и думал. — демон вновь с усмешкой взглянул на Сатклиффа. — Но, как бы то ни было, позвольте узнать, что вы, в столь поздний час делаете в поместье? И почему явились без предупреждения? Жнец убрал челку от глаз и улыбнулся. Он сумел совладать с собой и вновь заговорил в привычной, кокетливо-жеманной манере. — Я пришел к тебе, Себастьянчик, — Грелль, покачивая бедрами, подошел к столу, уселся на его край и закинул ногу на ногу. — Хотел сделать тебе сюрприз! Себастьян невольно поморщился. — Мистер Сатклифф, в этом образе вы меня интересуете ровно настолько, что бы вышвырнуть вас из поместья. Грелль надул губки и скуксил мордочку. — Фи! Как ты груб, Себастьянчик! Чем же я тебе так противен? — Хмм… Дайте подумать, — демон поставил локти на стол, положил подбородок на сцепленные пальцы и устремил пытливый взгляд на ухмыляющегося жнеца. — Мистер Сатклифф, неужели вы не видите, что за всей этой игрой вы утратили свое истинное лицо? Меня не привлекают фальшивки как таковые. В особенности плохо проработанные. — Неужели все так безнадежно, Себастьянчик? — жнец склонил голову, продолжая ухмыляться. — С вами бесполезно разговаривать, мистер Сатклифф. — Себастьян устало на мгновение прикрыл глаза. Но когда он вновь посмотрел на жнеца, демон ощутил внутри легкий озноб. Грелль не сводил с него пристального, почти нежного взгляда. В зеленых глазах читались усталость и какое-то болезненное разочарование. На губах играла мягкая улыбка, от которой по спине бежали мурашки. В одно мгновение жнец-кокетка уступил место чему-то более глубокому, более скрытому и непонятному. — Ты хочешь вышвырнуть меня? Что ж, демон, я жду. Это «демон» неприятно укололо Себастьяна. Ему не понравились ни тон, ни изгиб губ, с которыми жнец произнес это слово. — Я не вижу в этом смысла, мистер Сатклифф. Вы все равно вернетесь. — Едва ли, — Грелль отвернулся и посмотрел на пол. — Долгое биение головой в закрытую дверь, похоже, прибавило мне немного ума. Но я хочу, чтобы ты именно вышвырнул меня — в качестве завершающего штриха. Дворецкий продолжал молча наблюдать за жнецом. Любопытно. Он наконец решил уйти? Так просто отказаться от него, демона? — Что ж, мистер Сатклифф, — Себастьян со вздохом поднялся. — Желание гостя для меня закон. Демон приблизился к шинигами, запустил пальцы в густые алые волосы на его затылке и с силой заставил поднять того голову. Даже признав свое поражение, жнец продолжал смотреть дерзко и прямо. Его глаза отливали желтизной, в них мелькала легкая усмешка. Глаза лисицы. Что же творится в душе Бога Смерти? Неожиданно Себастьян осознал, что гладит жнеца по щеке, очерчивая овал его лица, мягко проводя большим пальцем по приоткрывшимся губам. — Себастьян…- на выдохе произнес Грелль. Губы жнеца были теплыми. Демону пришлось по вкусу то робкое нетерпение, с которым они впускали его жадный язык. Себастьян сильнее сжал руку на затылке шинигами, чувствуя, как обрываются самые натянутые алые волоски, второй рукой он притянул Грелля к себе, ощутив холодное прикосновение его пальцев на своем подбородке. Неожиданно жнец разорвал поцелуй. — Как это низко, — лисьи глаза презрительно сощурились. — Ты отвратителен! В ответ Себастьян молча провел ладонями по чужим бёдрам от коленей вверх. Жнец не смог сдержать стона, ощутив болезненное томление, когда большие пальцы чужих рук слегка надавили на его тугую ширинку. — Мистер Сатклифф, вы сами себе противоречите, — голос Себастьяна был наполнен приторным ядом. Ласки демона становились все настойчивее. — Ответь мне, Грелль, — кожу жнеца обожгло горячее дыхание. — Ты все еще хочешь, что бы я прекратил и вышвырнул тебя? Отвечай! Демон замер и отстранил руки. Жнец с тихим стоном вцепился в них, требуя продолжения. — Нет, — прикрыв дерзкие глаза и едва шевеля губами, произнес он. — Не хочу… — Вы так предсказуемы, мистер Сатклифф, — манера речи Себастьяна вновь стала язвительно-вежливой. Он с силой надавил жнецу на грудь, заставив того буквально улечься на стол. На ковер посыпались перьевые ручки, листы; почти полная чернильница с глухим стуком упала на ворс, у нее отлетела крышка и чернила, блестевшие в свете огня, точно кровь, начали вытекать наружу, мгновенно впитываясь и безвозвратно портя ковер. Грелль приподнялся на локтях и во все глаза уставился на демона. В душе шинигами ощутил легкий страх, который сильнее распалял и заводил его. Грелль впервые видел, чтобы взгляд Себастьяна был наполнен такой мрачной веселостью. Похоже, демон осознал, как искусно жнец сыграл на его самолюбии. Тонкие губы растянулись в горькой усмешке — как ни как, насмарку шли месяцы, во время которых так жестко отвергались все попытки жнеца овладеть им. Однако, даже в этом есть своя прелесть. Конец одной игры может послужить началом другой. Себастьян усмехнулся своим мыслям и быстро стянул со жнеца жилет и рубашку, особо не заботясь о сохранении на них пуговиц, после он медленно прошелся серией лёгких поцелуев-укусов по обнажившейся груди Грелля, вплоть до ложбинки между ключицами. Демон ощутил солоноватый привкус его кожи, ее теплый, дразнящий запах, мелкую дрожь самого жнеца. Себастьян отстранился и мягким круговым движением погладил шинигами живот, отчего тот содрогнулся всем телом. Демон усмехнулся и стянул перчатки. Пальцами с гладкими, черными, как агат ногтями, он вновь коснулся светлой, прохладной кожи шинигами. Себастьян поймал на себе взгляд Грелля. Сатклифф ухмылялся по истине дьявольской ухмылкой. Жнец обхватил ногами демона, вплотную притянув к столу, одновременно с этим он сел сам, обняв его за шею. — У тебя такое непроницаемое лицо, — весело произнес жнец, облизнув пересохшие губы. Себастьян молчал, разглядывая Грелля так, будто впервые увидел. Он медленно поднял руку, осторожно снял со жнеца очки и бережно заткнул за ухо выбившуюся алую прядь. — Тебе не обязательно знать, о чем я думаю, — наконец ответил демон, тонко улыбнувшись. Грелль хотел было что-то возразить, но Себастьян опередил его поцелуем, давая понять, что не желает вступать в бессмысленный диалог. Постепенно он вернул жнеца в исходное положение, окончательно избавив от одежды. Демон протянул руку и, проведя пальцами по мягким губам, властно раздвинул их. Грелль улыбнулся, поймал его пальцы острыми зубами и слегка стиснул их, пробуя языком только самые кончики подушечек. Весело смотря на демона, он разжал челюсть и мягко обхватил губами пальцы уже полностью. — Достаточно, — произнес демон, отнимая руку и опуская её к светлым ягодицам. Вот так закончился этап этой игры. Здесь нет победителя, нет проигравшего, просто изменились правила и суть. Не более. Себастьян вынул пальцы и, придерживая Грелля за бедра, сделал пробный толчок. Жнец невольно поморщился, ощутив боль, но все же заставил себя улыбнуться — ведь он так долго к этому стремился. Грелль прогибался в объятиях демона, чувствуя, как первоначальная боль уступает место удовольствию. С приоткрывшихся, влажно блестевших губ срывались тихие стоны. Грелль как сквозь сон слышал учащенное дыхание Себастьяна, прикосновение теплых рук, жар, исходящий от его тела. Он умирал, растворялся от этого тепла, от этих ласк, от сознания того, что эти горящие глаза смотрят только на него, что этот демон принадлежит только ему и никому более… Восхитительно.

***

… Народная мудрость гласит — бойтесь своих желаний, ибо они могут исполниться. Я знал эту пословицу давно, но только теперь постиг весь ее смысл. Себастьян… Я не понимаю только одного — как я мог не заметить, что жертва превратилась в хищника, а хищник в жертву? Я так долго охотился на тебя, так самозабвенно расставлял ловушки, что не заметил, как угодил в западню вместе с тобой. Что ж, если это единственный шанс быть рядом, я готов принять эту унизительную роль. Ради тебя, ради твоих глаз, я буду жить ей, пусть в итоге это и погубит меня. Только вот ты о своей власти надомной не узнаешь. Никогда.

***

Грелль отложил перьевую ручку, снял очки и с силой потер уставшие глаза. Небо за высоким библиотечным окном начало светать. Жнец перевел взгляд сначала на лежащие перед ним исписанные листы, потом на Себастьяна, который скатывал испачканный чернилами ковер, и улыбнулся. Демон ощутил на себе его взгляд и поднял голову. Грелль сидел за столом, одетый в одну рубашку, небрежно застегнутую на пару пуговиц, в свете первых лучей солнца его волосы горели медным огнем, да и весь силуэт, казалось, был окружен золотистым ореолом. Улыбка жнеца стала мягче. Он поднялся на ноги и приблизился к демону, без обычных наигранных жеманности и кокетства, но именно сейчас он был как никогда чувственен и желанен. — Ничего, — ответил Грелль на немой вопрос демона, прижимаясь к нему и ощущая, как одна рука ложится на талию, а другая на бедро. — Ничего, любимый, — добавил он, приникая губами к губам Себастьяна. В потухающем камине догорали листы, исписанные небрежным, быстрым почерком.