Над пропастью

Эпизод XI

      Берилл лучше всех остальных воплощала собой femme fatale. Весь её внешний облик буквально кричал о том, как резко она отстаивала своё право стать той, кем она сейчас являлась.       По существу, она была той самой замухрышкой из трущоб, которая сочла тернистый путь к роскоши и богатству своей самоцелью — и это тоже было очевидно. Однако она всегда всеми правдами и неправдами получала желаемое, и это даже у кого-то могло вызвать по первой восхищение на грани с отвращением.       В ней не было вкуса, не было изящества, присущего женщинам, родившимся и выросшим в высшем свете, которое воспитывало их по строго определенным канонам, негибким к любого рода подвижкам и изменениям. Она знала это, потому как ещё пятнадцать лет назад выглядела как внезапно разбогатевшая горничная, но едва смирилась с этой мыслью, сделала всё, чтобы люди прекратили видеть в ней жалкое лицо обеспеченной бедности и начали видеть успешную даму средних лет. Она умела очаровывать и извлекать выгоду даже там, где её по определению быть не могло, поэтому достаточно скоро оказалась достаточно желанной гостьей среди людей, чей кругозор был сравнительно ограничен, а соображение в низшей степени прямолинейно. На уровень выше её не пускали, потому что там все места уже были давно заняты и распределены на сто лет вперёд, поэтому ей нужен был золотой билетик, который дал бы ей право войти в круг высшего света без каких-либо перипетий.       Она получила его в виде главы семьи Айно долго после смерти его жены.       Берилл была бесспорно красивой женщиной, но в ней не было того самого налёта элегантного аристократизма, который зачастую играл более важную роль, чем правильные черты лица. Как бы она ни хотела подражать плавности движений, мягко-медленной манере речи, искусству завладевать вниманием собеседника одной лишь правильно оброненной с ювелирной точностью фразой, ей было этого не достичь. Словом, в ней не было породы. И собой она являла в конечном итоге невероятно соблазнительную, но всё-таки дворняжку.       Но всё это благополучно меркло и оставалось за кулисами на фоне её неожиданного и явно нежелательного появления.       — Прошу прощения, — сокрушенно произнесла она, осматривая собравшихся людей. — Я, право, была очень растрогана речью Диаманта и не сдержалась от выражения собственный эмоций.       Минако в отвращении посмотрела на неё, затем перевела взгляд на не менее смущенного брата, который изо всех сил пытался совладать с самим собой, на Сецуну, которая в лёгком шоке поправляла палантин, на Кэйто, который, казалось, одновременно забавлялся и бесился, и на людей, большая часть которых в принципе не представляла, кем являлась нарушившая церемонию женщина, и на остальных, кого было меньшинство, кто знал, что именно Берилл за человек.       — Могу ли я взять слово после тебя, Диамант?.. Полагаю, что здесь все имеют право отдать дань уважения покойному?.. — она наигранно (Минако готова была поклясться, что именно так оно и было) растерянно огляделась, всем своим видом демонстрируя удивленную кротость, присущую альпийской овечке, и чуть ли не плача вновь обратила свой взгляд на Диаманта.       — Боюсь, — после недолгой паузы процедил он, — что при всём уважении это не представляется возможным.       Диамант старался, чтобы его голос звучал максимально обходительно, но несмотря на все усилия хотя бы скрыть шквал негодования, поднявшийся в нем, любому было видно его недовольство.       Берилл печально поджала губы и обвела взглядом всех гостей. — Я думала… — тихо проговорила она, — что тут каждому можно будет сказать доброе слово?       Минако успела заметить, как начали перешептываться люди: волки получили свою падаль, вечер грозился перерасти в грандиозное шоу и сенсацию. Она старалась не смотреть на Берилл, но все её попытки терпели позорное фиаско.       — Мы ограничены во времени, к сожалению, — просто сказал Диамант, стараясь пресечь любую попытку саботировать мероприятие. — Вам нужно было раннее изъявлять своё желание.       — Я бы изъявила, если бы меня хотя бы оповестили о похоронах и дали бы шанс на них появиться, — парировала она с тоской во взгляде, явно намереваясь сыграть на жалости.       — Никто, кроме семьи, не присутствовал на самом прощании.       И в тот момент, когда Диамант это произнёс, буквально через миллисекунду мысль о том, что это была запрещенная фраза, осенила Минако на манер выпущенной пули. Она успела лишь посмотреть на Диаманта, который, казалось, и сам понял, что пропустил штрафной удар, прежде чем получил её ответ.       — Жена уже не считается семьёй?       Минако прикрыла глаза — тогда она понимала лишь подсознательно, что этот маленький вопрос, пять слов, отпущенных в ответ на простую констатацию факта, послужит рычагом для запуска чудовищного механизма под названием «общественное мнение», которое порой приводило к войне и доводило до самоубийства. Ей казалось, что она спинным мозгом чувствовала, как ликовала Берилл внутри, внешне всё еще пребывая в образе глубоко обиженной и оскорблённой женщины.       Люди вокруг неё слились в одно неясное серое пятно, став больше походить на каменные изваяния, покрывшиеся многолетней пылью — безликие, неизвестные, чужие и наводящие тоску. Она смотрела, но не видела. Ни Диаманта, ни Кэйто, ни Сецуну, предупреждающе вскинувшей свою изящную руку в успокоительном жесте, хотя в этом не было никакой необходимости — зал, до этого полнившийся перешептываниями, был невероятно тих.       Однако тихим он был всего лишь несколько мгновений, прежде чем превратиться в парад перешептываний и шипения. Минако где-то на фоне услышала недоуменный и где-то смущенный голос Нефрита, обращавшийся к Кунсайту лишь с одним вопросом «что?», голос той женщины, которая проработала в компании отца двадцать пять лет, тихо восклицающей «не может быть!», голоса других, сливавшиеся в один неясный гул. Она словно бы тонула в море, всё ниже опускаясь на дно, а люди, оставшиеся на суше, что-то продолжали кричать.       Когда она очнулась от наваждения, Берилл стояла прямо перед ней.       — Минако, детка! Несмотря на печаль, омрачающую твоё прибытие, я так рада, что ты вернулась домой. Сожалею нашей общей, — она кивнула Диаманту и Кэйто, — утрате.       Мине захотелось её ударить. Или провалиться сквозь землю. Но ни то, ни другое она не могла сделать, потому что если бы ударила её, заработала бы кучу проблем, а если бы исчезла, подвела бы Диаманта и Кэйто, которые сейчас больше всех остальных нуждались в поддержке, и, конечно же, подставила под сомнение адекватность своего воспитания.       Минако хотелось приказать ей исчезнуть, но вместо этого она была вынуждена смотреть прямо в упор, скрывая раздражение, клокотавшее внутри. — Да, Берилл, я вернулась. Рада, что ты в добром здравии.       Берилл успокаивающе погладила её по плечу, покачивая головой, и устремилась по направлению к Диаманту.       Минако дёрнулась вперёд, её за считанные миллисекунды охватил первобытный гнев, полностью завладевая сознанием — она не знала, что хотела сделать, лишь понимала, что это было что-то плохое, отвратительное по своей сути, но она неимоверно желала причинить боль. Ей было всё равно на то, что последует за этим — ярость билась внутри неё, пытаясь вырваться на свободу всепоглощающей ненавистью. Кэйто схватил её за мгновение до того, как она смогла сделать хоть шаг — его рука крепко обхватила её предплечье — со стороны могло показаться, что он опасался того, что Мина упадёт без сознания, поэтому решил её поддержать, но и сама Мина и Кэйто знали, что скрывалось за этим движением.       Когда-то он был тем, кто позволил ей ошибиться.       Сейчас же он всячески хотел её уберечь от необдуманных действий. Возможно, тем самым он искупал свой долг перед сестрой.       Которая, по правде говоря, его ни в чём не винила.       — Я все-таки скажу слово, — снова подала голос Берилл, по-хозяйски забирая у официанта с подноса бокал. — Я считаю, что будет правильно дать мне право высказаться, это будет ваша компенсация за то, что вы не позволили мне прийти на похороны собственного мужа.       Она говорила это так мягко, так проникновенно, что никто из гостей не посмел ей возразить: её интонация была далеко не обвинительной, хотя сами слова явно претендовали на претензию. Оцепеневшие от восторга и любопытства люди — они стали живыми свидетелями семейной драмы, разворачивавшейся прямо на их глазах — с восхищением и недоумением смотрели на Берилл — теперь главную виновницу поминального вечера, превратившегося в занимательный спектакль.       Минако увидела Кунсайта, меж его бровей залегла глубокая складка, — он слушал то, что неслышно выговаривал ему Джедайт — он со своими друзьями были чуть ли не единственными, кому было вроде как плевать на появившуюся с триумфом Берилл.       — Если Вы так хотите высказаться, прошу, — пригласительно махнул Диамант рукой. — Но просьба быть лаконичной и взвешивать свои высказывания, — предупредительно оповестил он, прежде чем отойти к семье — единственному островку спокойствия, вынужденному терпеть неожиданно нагрянувшее цунами.       — Я была глубоко оскорблена, не получив причитающегося приглашения, но сочла своим долгом прийти сюда, потому что считаю своего мужа, как сказал его сын, выдающимся человеком. Я никогда не думала, что мне придётся провожать его в Царствие Божье, а не самой отправиться туда первой, особенно учитывая моё недавнее состояние здоровья, которое оставляло желать лучшего. Но любимый подарил мне самое дорогое, что у человека может быть, — жизнь. И я теперь ещё более ощущаю свою вину за то, что даже не сумела сказать ему «прощай».       Минако с вопросом во взгляде обратилась к Диаманту. «Я понятия не имею, что она несет», — лишь прошептал он, не сводя с Берилл пристального взгляда.       —…но вот я здесь, и рассказываю вам об этом, дорогие, чтобы вы тоже могли себе представить щедрость, человеколюбие и глубину сострадания моего мужа, который так скоропостижно скончался, — она повернулась к Минако. — Я безумно сожалею, детка, что тебя не было все эти три года и ты провела с отцом так мало времени за последние пять лет. Я безумно соболезную вам, — обратилась Берилл к Диаманту и Кэйто, — за то, что вы остались без главного советчика своей жизни, и… Сецуна, — она покачала головой. — Согласись, что о таком свёкре можно было лишь мечтать. Но наша семейная утрата равнозначна в каком-то смысле утрате всех, кто сейчас здесь, потому что мой муж сыграл важную роль в жизни каждого. И так как меня попросили быть краткой, я скажу вам лишь одно: не дайте себе забыть человека, который сделал в своей жизни так много.       Берилл словно вспорхнула со своего места и, устремившись к выходу, обернулась в последний раз. — Прошу меня простить, господа, я просто не могу выносить эту обстановку, слишком многое она мне напоминает.       Диамант абсолютно бесстрастно, не выражая ни единой эмоции подозвал дворецкого и обратился к нему: — проводите нашу гостью и убедитесь, что она без проблем дойдёт до машины.       — Слушаюсь, — кратко ответил пожилой мужчина и направился вслед за Берилл.       Сецуна повернулась в сторону Диаманта, вперившего взгляд в пустоту перед собой, и тихо произнесла, стараясь, чтобы во вновь повисшей тишине никто не расслышал её голос.       — Что это было?..       — Я бы сказал, что она спятила, если бы не знал наверняка, что она психически абсолютно здорова.       — Это было объявление войны, — ответила за брата Минако, едва сдерживаясь. — И пожелание нам всем скорейшей смерти.

***

      —…какое вообще моральное право она имеет приходить сюда и строить из себя оскорблённую невинность! — Мина ворвалась в кабинет брата, неопределенно всплеснула руками и нервно схватилась за графин с бренди, стоявший на журнальном столике — она наполнила граненый стакан почти до самого края и с характерным звоном поставила графин обратно. Стакан оказался наполовину осушенным за два глотка — это был жест безысходности, злостного отчаяния на кончике глубокой обиды.       На часах был час ночи, из гостей оставалась лишь пара человек и Рей, которую Минако просто умоляла переночевать у неё, и Хино, видя, какой ад разверзся у неё на глазах, согласилась, несмотря на то, что до этого была явно более обеспокоена чем-то своим.       Кэйто мягко забрал у Минако стакан и силой усадил её на диван. Трудно было сказать, что он чувствует, его уверенные движения были мало похожи на движения раздражённого человека, но было видно, как он озадачился бесконтрольной злостью сестры.       Минако колотило, буквально трясло — и причина была неясна ей самой — то ли её бесил неожиданный визит Берилл, то ли сам факт её существования.       Из всех детей Айно Берилл больше всех не переносила Минако. Та же отвечала ей взаимной неприязнью. С того самого момента, как Айно привёл в дом свою любовницу, и даже после того, как было принято единственное правильное решение жить с ней отдельно, Берилл ненавидела Мину. Наверное, в первую очередь это было обусловлено тем, что она так и не смогла вытравить слепую любовь отца к своей дочери, и Минако всегда занимала первое место в его сердце после почившей матери. Мина всегда была и оставалась девочкой-женщиной номер один, в то время как Берилл, по её преувеличению, всегда тащилась в конце списка. Она не могла смириться с тем, что отцовская любовь была сильнее, чем любовь между мужчиной и женщиной. Не могла она смириться так же и с тем, что Минако многое прощалось, и она постоянно была избалована вниманием. Любовь к сыновьям и дочерям различна по своему проявлению — Диаманту и Кэйто доставалось гораздо больше, чем Минако. Диаманту прилетало, конечно, больше всех, потому что он был первенцем и главным наследником всей империи, выстроенной ещё прадедом Айно, поэтому строгость, в которой его растили, была необходимой на пути к желаемому результату. Кэйто повезло чуть больше, так как он проявлял в разы больше покладистости, чем в своё время Диамант, но это не спасло его от всех прелестей (читай — последствий), которые каким-то совершенно чудодейственным образом почти всегда преследуют младших сыновей, и в конечном итоге, чтобы воспитать человека, а не его подобие, ушло гораздо больше сил, времени и нервов. Минако же была самой избалованной и самой обласканной в семье — но несмотря на это, благодаря матери, которая ещё успела застать дочь и преподать ей главные жизненные уроки, из неё вышел какой-никакой тоже толк. Она была отдушиной отца и матери, самой любимой девочкой, главной претенденткой на не омрачённую работой и какими-то заботами жизнь где-нибудь на Французской Ривьере, и если бы она действительно этого захотела, то можно было бы не сомневаться, что она бы это получила — но сама Минако решила иначе. Во многом на неё повлияли события, предшествовавшие её скорому отлету, в чём-то — даже Берилл. Ведь когда перед тобой маячит яркий пример того, что может случиться с женщиной, отказавшейся от своего собственного будущего и грезящей воздушными замками вместо того, чтобы что-то делать для самой себя и независимости своей жизни от других людей, сразу исчезает стремление походить на такое же существо.       — Принесите успокоительное, — чётко отрезала Сецуна горничной, появляясь на пороге комнаты. — И воды.       Она посмотрела на Минако, однако та опустила голову вниз: руками она впилась в колени, как будто бы пытаясь отделить коленные чашечки от ног.       — Это просто какой-то шизофренический бред. Какая болезнь? Какая жизнь? Что за… — она точно так же, как и Минако до этого, подошла к бренди и плеснула себе совсем немного.       — В этом и был её замысел, — язвительно-горько отчеканила Мина, — прийти сюда, пожаловаться на свою горькую судьбу, на нас — уродов, не пустивших к «мужу», и уйти, оставив все это на откуп нам. Она блестяще разыграла партию. Впрочем, что было ещё от неё ожидать?       Сецуна молча покачала головой.       — Мы не думали, что она осмелится сюда заявиться, — Кэйто рухнул на диван рядом с Минако, но та даже не обратила на это внимания. — И тебе следовало быть поосторожнее, ты чуть не накинулась на неё…       Минако обернулась к нему. — Спасибо, конечно. Но я бы с радостью выцарапала ей глаза.       Сецуна, всё еще не говоря ни слова, быстро подошла к столу Диаманта, открыла ноутбук и после разблокировки села в рабочее кресло.       В кабинет неожиданно вошла Рей, её хмурое лицо наглядно демонстрировало весь провал вечера.       — Гости разошлись, Диамант сейчас утрясёт дела с охраной и придёт сюда. Что вы делаете? — обратилась она ко всем и ни к кому одновременно.       — Это всё превратилось в какой-то дикий театр абсурда… и превратится завтра в ещё больший, если это не остановить.       Но они не знали, что это уже было неотвратимо.