The Forest

В этот день царила тёмная, беспросветная ночь. Все звери спали, лишь изредка можно было услышать уханье сов, вышедших на охоту. На небе, усыпанном яркими звёздами, висела полная Луна. Она звала Волка из логова, и тот, не понимая, что от него хотели, послушно следовал её зову. Его лапы ступали тихо, но всё равно можно было услышать скрип снега и хруст заледеневших, лопавшихся под тяжестью тела зверя, листьев. Волк шёл долго, прихрамывая на свою больную лапу, прежде чем почуял кое-что странное. Пахло сладко-кисло, хотелось запах либо вдыхать поглубже, либо наоборот уткнуться носом в землю и не чувствовать его. Аромат был вкусным, как мёд, но сверху, подобно дёгтю, его перекрывал кислый, невкусный запах хвори. Волк фыркнул и остановился. Ему не следовало идти туда. Его чуткие уши улавливали звуки гулявшего меж голых, обледеневших ветвей, ветра, хлопанье крыльев сов и тихое, едва различимое сиплое скуление. Волк припал мордой к передним лапам и сам заскулил, не в силах свернуть к своему тёплому уютному дому. Свет Луны, падавший на его загривок, невидимой светящейся рукой вцепился в его холку и потянул вперёд как непослушного, упиравшегося задними лапами в землю щеночка. Волк отчаянно рычал, уходя всё дальше и дальше, покуда кисло-сладкий запах стал настолько невыносим, что глаза начинали слезиться. Наконец, остановившись на поляне, фантомная рука на загривке ослабила свою хватку и позволила волку встряхнуться, начав семенящими шагами кружить вдоль поляны. Сиплое больное скуление доносилось из-под неумело вырытой норы. Волк всеми силами сопротивлялся, чтобы не заглядывать туда, но в конце концов не выдержал и всунул в чужое убежище, накрытое слоем снега, нос. От резкости запаха он тут же с чихом отлетел назад. Скуление из норки прекратилось, послышалось надрывное, едва резонирующее в полнейшей лесной тишине рычание. Лисье. Волк с отвращением начал вытирать нос лапой, поднимая на проказницу Луну грозный взгляд. Как она посмела вывести его посреди ночи из своего тёплого логова и привести к лисьей норе. Волк оскалился и повернулся в сторону своих же следов, собираясь по ним возвращаться домой. Тем временем лисье рычание затихало, становясь едва слышным и неровным, тяжёлым дыханием. Чужое сердце билось медленно. Волк слышал такой ритм, когда из зайцев, в шею которых он вонзал зубы, утекала жизнь. Он вновь зарычал, ведь Луна не позволила ему сойти с поляны в лес, вновь разворачивая в сторону лисьего убежища. Раздражённый, волк начал копать. Быстро перебирая лапами, отчего во все стороны разлетались куски промёрзлой земли и снега, развивавшегося вокруг круговоротом задорно танцующих снежинок. Маленький рыжий лисенок, дрожащий и невероятно худой, лежал среди сгнивших листьев, стараясь прикрыться своим некогда пушистым хвостом, сейчас свалявшимся в комья. Вся его рыжая шерсть была покрыта сосульками, даже на его усиках виднелись блестящие замерзшие капли. Он был в одном шаге от гибели. Волк чувствовал запах смерти, приторно-сладкой, как пахли увядающие цветы. Волк зарычал на лисёнка, но у того не было сил ни на скуление, ни уж тем более ответное рычание. Забери его, пела Луна, томно проникая волку в подсознание. Могучий зверь недовольно рычал, отнекиваясь от её просьбы. Спаси его, шептала упорно Луна. Волк сдался. Он сомкнул зубы на холке у лисёнка, что был размером чуть больше взрослой особи дикого зайца, и поднял его с земли, чувствуя себя не то заботливой самкой, переносившей детёныша в новое место, не то охотником, поймавшим дичь. Он старался не фырчать, пока нёс лисёнка к себе в логово, прихрамывая на переднюю лапу. Его нос заложило чужим сильным запахом, и волк чувствовал пьянящее головокружение к тому моменту, как вдалеке показались огни его впопыхах брошенного жилища. Это был старый деревянный домик с крыльцом, накрытым одеялом снега, сверкавшего в свете из окон. Он был маленьким, с немного кривой крышей, сплошь увитой гнёздами, в половине из которых уже давно никто не жил. Юнги был достаточно ленивым волком и не хотел убирать их — авось как-нибудь сами отпадут. Ступеньки скрипели, когда волк взобрался на них. Замышлявшая какие-то неведомые Юнги планы, Луна одобрительно светила ему в спину, когда он вошёл в дом и захлопнул дверь задней лапой. Сердцебиение лисёнка становилось всё медленнее, дыхание всё тяжелее. Волк с осторожностью положил малыша на медвежью шкуру у камина и принялся ходить вокруг него, неодобрительно сверкая глазами на внезапного гостя. Сжавшийся в клубок лисёнок прятал мордочку за чёрным кончиком неумолимо дрожавшего хвоста. Волк зарычал, склоняясь на пол и вытягивая вперёд массивные лапы. Впиваясь когтями в деревянный паркет, с воем волк разогнулся и стал человеком. Бледным и хмурым, со сведёнными бровями и взлохмаченными иссиня-чёрными волосами. — Вот нелепица, — бормотал человек, принявшись бегать по дому то сюда, то обратно. В спешке он накрыл лисёнка вязаным пледом, подкинул в камин пару дров, поставил в печь казанок с остатками мясного супа. — Приволок в свой дом больного лисёнка. Ой-Ей, — бил Юнги себя ладонью по лбу, натягивая на тело хлопковую рубаху с длинными рукавами. Лисёнок глухо заскулил, и Юнги на звук оскалился. Сладко-кислый запах заполнял его дом со стремительной скоростью — хотелось открыть форточку, впустив внутрь освежающую зимнюю стужу. Когда Юнги присел к дрожавшему лисёнку с плошкой горячего супа в руках, плед, которым был накрыт бедный зверёныш, уже насквозь промок от растаявших на рыжей шубке льдинок. Пришлось откинуть его в сторону и дать шерсти высохнуть. Юнги поставил возле морды лисёнка суп. Рыжий едва заметно поддёрнул носом, но сил для того, чтобы есть, у него явно не было. Юнги пришлось поить его супом, открывая пасть пальцами. Лисёнок недовольно шипел, а волк в ответ рычал. — Я ведь тебя обратно выбросить могу, — пригрозил он, и маленький зверь тут же успокоился, принявшись послушно глотать вливаемый в него золотой, наваристый бульон. Вскоре миска была пуста, рыжая шерсть суха, а нос у Юнги заложен до той степени, что он не мог дышать, и всё ходил, потирая его до красного раздражения. Не было никакой уверенности в том, что лисёнок доживёт до завтрашнего утра. Немного обеспокоенный тем, что, вероятно, придётся завтра рыть яму, Юнги взобрался на печь и, с головой укрывшись стеганым тяжёлым одеялом, пытаясь тем самым хоть как-то скрыться от удушающего запаха смерти, заснул.

***

Лисёнок не умер. Промозглым утром, лёжа возле камина, в который не помешало бы в срочном порядке подбросить дров, он лежал, показываясь из-под пледа одной лишь рыжей макушкой. Как ему хватило сил на то, чтобы перекинуться, Юнги был понять не в силах. С удивлением волк смотрел на него, свесив ноги в шерстяных носках с печи. В конце-концов он фыркнул и, не заботясь о чужом сне, с грохотом спрыгнул вниз. Подбавив поленьев проголодавшемуся в камине огню, он поставил чайник и котелок с кашей в печь. Затем начал напевать себе под нос, бросая в керамическую чашку мелиссу, зверобой, пару засушенных ягодок барбариса и стебель цикория. Чайник в печи начал громко свистеть, пробуждая лисёнка — тот зашевелился под пледом, немного выглядывая из-под него самой макушкой. Встретившись с Юнги взглядом, мальчишка вздрогнул и посмотрел на волка ошалело, затравленно. Юнги довольно хмыкнул под нос, наливая в чашку воду. — Удивлён, что ты выкарабкался, малыш, — сказал он, делая глоток горячего чая. Довольно кивнув, Юнги протянул чашку мальчишке. Тот поджал свои пухлые, бледные и невероятно сухие губы и упрямо, на манер капризного ребёнка, кем он, впрочем, и являлся, дёрнул подбородком. — Ты прекрати эти игры. Это я пока добрый, а могу, знаешь ли, злым стать. Лисёнок косо посмотрел на Юнги из-под отросшей челки морковных волос. Глазёнки у него были мутными из-за болезни, щёки и нос краснющими из-за неё же. Он был невероятно худым, и у Юнги было звериное желание откормить его жирной дичью. — Пей, — приказал волк, и мальчишка послушно разомкнул губы, позволив поить себя душистым чаем. Юнги так и лечил его: травами да бульоном, пока через пару дней у лисёнка не хватило сил на то, чтобы держать деревянную ложку и чашку самостоятельно. Юнги дал ему свой шерстяной свитер, такие же носки и большие штаны на затяжках. Вскоре лисёнок соорудил себе укрытие возле камина — он спал и сидел в нём по полдня, зарывшись в кучу сваленных одеял и шкур. Его выманивал из импровизированной норы лишь запах еды, а особенно мяса, аппетитно жирного и запеченного. — Так, почему ты был один? — спросил Юнги, переворачивая лист книги, хотя не прочёл ни единой строки. В ответ послышалось недовольное рокотание. Груда сваленных в кучу пледов и шкур зашевелилась, рыжая макушка показалась наружу. Это был первый раз, когда Юнги решил пойти с лисёнком на контакт. Тот был диким и сам за неделю пребывания в доме у Юнги волку и слова не сказал. Думалось, что он и вовсе не умел разговаривать. — Выгнали, — сказал спустя долгое молчание мальчишка своим тихим, тонким голоском. Юнги свёл брови к переносице и захлопнул книгу, переводя взгляд на лисёнка. Как можно было выгнать такого малыша? — За что? — За то, что я от человека. — От человека, — прожевал Юнги по слогам, пока лисёнок кивал. — Слабый. Грязная кровь, — добавил мальчишка, надувая губы и смотря на Юнги взглядом печальным, грустным до невозможности. Таким одиноким, что выть охота. — А ты почему один? — Потому что захотел, — шикнул Юнги. Что, конечно же, было не совсем правдой. Он покинул стаю волков, когда сразился с альфой и поранил ногу, оставшись хромым на всю жизнь. Среди своих он был недостаточно быстрым, слабым самцом, не в силах поймать несчастного зайца, что уж говорить об общих набегах на оленя. Сейчас Юнги дичь ловил не силой и скоростью, а смекалкой. Его ловушки были раскиданы по всему лесу, в которые часто попадались глупые зайцы. Волки по природе животные стайные. Таких одиночек, как он, звали дикими и ненормальными, и держаться старались подальше, даже не смея ступать на чужую территорию. — Имя-то у тебя есть? — спросил Юнги, вздыхая. — Мама звала меня Чими. — Я не твоя мама. Глаза у малыша заслезились, губы задрожали. «И начались крокодильи слёзы», — подумал Юнги, закатывая глаза. Его черствая душа, одинокая, что забыла о ласке, доброте и заботе, дала трещину, когда лисёнок стал всхлипывать. Прихрамывая на ногу, Юнги присел рядом с мальчиком и прижал его к себе, аккуратно приобняв за плечи. Однако дашь палец — откусят руку: лисёнок сразу же взобрался на колени, уткнулся мокрым носом в шею и начал увлажнять чужое плечо соплями и слезами. От малыша пахло цветами, не сгнивающими, а свежими. Теперь не было ни приторности, ни кислости, только слабая сладость. Юнги вздохнул поглубже, подумав, что это не так уж и плохо — обниматься с кем-то. Дни сменялись ночами. Недели неделями, а месяц месяцем. Снег таял, наружу вырывались ярко-зелёная трава и подснежники. Лисёнок окреп настолько, что бегал вокруг дома за несчастными полёвками, высовывая язык из пасти. А если заметит какое насекомое — всё, пиши пропало. Он прыгал и махал хвостом с необузданной детской энергией, и Юнги со своим боевым ранением смотрел за чужими действиями с грустью познавшего жизнь старца. Сидел он спокойно, пока рыжий проказник не цапал его, мирно лежавшего и гревшегося на солнышке, за хвост и не тянул, что было сил в маленькой лисьей тушке, гнаться за белкой. Юнги рычал, отгоняя прочь. Взмаха хвоста хватало, чтобы отцепить от себя приставалу — тот отлетал будь здоров и не лез к Юнги до следующей их вылазки в зверином обличье. Они жили вдвоём и в горе и радости. Волк и лисёнок, побочные среди своих, но родные друг для друга. Вместе они ходили по ягоды и грибы, собирали травы, а после готовили мясные и ягодные пироги. Юнги учил лисёнка, какие растения полезные, какие пустышки, а что трогать вообще нельзя. Говорил, где рос ясенец, источавший в воздух яд и оставлявший после себя ожоги. Однажды они даже делали вылазку на человеческий базар, где мальчишку приходилось держать крепко за руку — тот того гляди был готов сорваться к пастиле, ирискам и карамельным петушкам. Но нет, у них была другая цель: мука, соль, творог. За всё это добро нужно было платить, для этого приходилось, будучи в теле волка, запугивать приходивших в лес мимоходом людей и отбирать у них мешочки с золотыми, но это того стоило. — Юнги, ну пожалуйста, — канючил Чимин, дёргая старшего за край рубахи. Волк не обращал на него внимания, примечая вдалеке прилавок с маслами. Они шли медленно — куда Юнги с его повреждённой ногой — из-за чего мальчишка с нерастраченной энергией оббегал старшего вокруг так часто, что у смотревшего на него продавца колбас голова шла кругом. Однако у волка уже был иммунитет к чужой непоседливости и на мальчишку он даже не смотрел — лишь держал крепко за шкирку, не позволяя убежать к лавке со сластями. Мимо кукольного театра, к сожалению Юнги, но к радости Чимина, им не удалось пройти. Лисёнок был готов закричать, если Юнги не даст ему посмотреть — в итоге пришлось стоять добрых десять минут на одном месте. Волку было невероятно скучно, зато мальчишке в самый раз. — Ты мой рыцарь! В благодарность за спасение я поцелую тебя! — делая писклявый голос, озвучивал куклу-принцессу мужчина, прячущийся за окном передвижного вагончика. Маленькие девочки восторженно запищали, мальчишки издали звук отвращения, Юнги закатил глаза, Чимин вперился в цирк одного актёра огромными горящими глазами, сжимая руку волка своей ладошкой крепче. С глубоко сведёнными к переносице бровями Юнги смотрел, как куклы целовались. Его всё это глупое представление раздражало. — Ну всё, пойдём, — потянул волк лисёнка, и тот, продолжая оборачиваться назад, послушно следовал указу. Чимин был расстроен, когда они шли обратно в лес. Он пинал камни, попадавшиеся ему на пути, и те отлетали далеко вперёд с громким стуком. — Если ты спас меня, значит — ты мой рыцарь, — бормотал лисёнок, с глубокой задумчивостью глядя в землю. — Получается, в благодарность я должен поцеловать тебя? — Во первых: ты вовсе не принцесса, — возразил Юнги, посмеиваясь. — Во вторых: я далеко не храбрый рыцарь. Никто никого целовать не будет. — Ну, тогда ладно, — вздохнул Чимин опечалено. Интересно, отчего? Потому ли, что не был принцессой, или из-за того, что Юнги вовсе не рыцарь. Волк тяжело вздохнул. Вытащил из-за пазухи незаметно стащенного сахарного петушка на палочке и протянул лисёнку. Тот, увидев перед собой карамельку, восторженно начал прыгать, позабыв о недавней печали. — Побереги зубы, малыш. Не кусай, а рассасывай, — приговаривал Юнги, когда лисёнок с невиданным ранее энтузиазмом кивал, широко улыбаясь губами, и так растянутыми вокруг карамельного пышного хвоста. Этой ночью Юнги развешивал на крыльце, пользуясь керосиновой лампой, пучки трав. Луна смотрела на него с высоты неба выжидательно; он коротко глянул на неё, показал язык и развернулся спиной, заходя в дом и ложась на кровать рядом с давно спящим лисёнком. Вот ещё, не дождётся она от него благодарностей. Время летело стремительно. Лисёнок рос, становился спокойнее и разумнее. Научился готовить, стирать одежду у ручья, прибираться и делить все домашние хлопоты с Юнги, став неотъемлемой частью жизни волка. Незаметно, но из несуразного мальчишки он стал изящным юношей, из лисёнка превратился в хитрого лиса, вечно дурящего Юнги. Не захочет волк идти к нему — он притворится раненым, заскулит, вынудит подойти к нему, а потом повалит на землю, игриво рокоча. Захочет, чтобы Юнги сделал для него что-то, вроде яблочного пирога, так захлопает своими огромными глазками, что не в силах будет ему никто отказать. И Юнги долго не замечал, что малыш вырос, пока не проснулся рано утром, пробужденный прилетевшими с Юга птицами, и не увидел его спящим так близко к себе, что дыхание перехватило. Они лежали нос к носу, дыша одним воздухом на двоих. От лиса пахло с годами всё прянее, гуще, и Юнги облизнул губы, будто стремился языком почувствовать вкус. Он заметил, как лицо Чимина изменилось: вытянулось, пухлые щёки чуть впали, детского жирка поубавилось. Он был таким безмятежным в своём сне, невинным и странно спокойным, что у Юнги в груди заныло. Рыжие волосы огненным куполом разметались вокруг головы, пухлые губы были чуть приоткрыты, и Юнги не знал, что им двигало, когда коснулся их пальцем. Это будто был не он, ласкающий чужое лицо своей дрожавшей ладонью. Будто его душа отделилась от тела, и то теперь делало всё, что ему заблагорассудится. Потом лис внезапно открыл глаза. Даже с утра они у него были хитро прищурены; они, янтарные, как сосновая смола, взирали на замершего вмиг Юнги так, будто он замышлял шалость, едва проснувшись. Ой ли, а спал ли он вообще? — Что делаешь? — спросил Чимин тихим шепотом. Юнги нахмурился и отдёрнул ладонь, стремглав спрыгивая с кровати, за что больная нога отозвалась резью в коленном суставе. — Букашку убирал, — пожал он плечами, подходя к столу и начав судорожно вытаскивать с полок всё, что нужно для завтрака. — Букашку? — переспросил лис с хмыком. — М-м-м, — промычал волк, доставая банку ежевичного джема. — Будешь есть хлеб с… — Юнги замолк, когда поднял голову и наткнулся взглядом на растянувшегося поверх скомканных одеял лиса. У того не то нечаянно, не то нарочно сорочка задралась недопустимо высоко. Нога у него была согнута в колене, позволяя чужим глазам блуждать по сгибу бедра. Хотелось эту молочную девственную кожу искусать, пометить. Юнги пришлось подавить в себе рычание. — Пойду воды наберу, — сказал он осипшим голосом, пробираясь к выходу из дома. Чимин провожал его своим привычным хитрым взглядом. Его ладонь провокационно гладила ногу кончиками пальцев. — У нас же есть вода, — напомнил он со смешком. — Да, но нужно ещё, — не согласился Юнги и выскочил за порог. Только когда он перекинулся в волка и был далеко-далеко от дома, его озарило, что ведра-то он не взял. С того утра всё поменялось. Цветок, что собирался распуститься, уже нельзя было остановить — он стремительно освобождал лепестки. Юнги просыпался и находил себя горячим и полыхающим жаром, вокруг него, подобно лозе, был опутан Чимин. Его руки обвивали шею Юнги, а ноги запутались в ногах волка, обжигая кожу в местах, где они касались. Чимин был… странным. Он стал больше идти на контакт, потираться, бегать в облике лиса за маленькими кроликами и приносить их на ужин, бросая Юнги чуть ли не в лицо, как доказательство… чего? Юнги не знал. Постепенно он стал пахнуть как Чимин, а Чимин, как он. Цветочный нектар смешался с запахом древесины и создавал смесь, от которой у волка голова шла кругом. Он не был глупым. Всё это явно что-то значило. Просто он — волк, и лисьи повадки ему невдомёк. Но когда с твоей шерсти слизывают каплю мёда, упавшего с пчелиного улья, сложно не понять то, что тебе пытались сказать прямым текстом. Юнги просто продолжал отрицать очевидное, страшась его. Все недомолвки продолжались до тех пор, пока не нагрянула беда. В лес пришли охотники. Любопытный лис сунулся к ним, и люди, заприметив рыжего, натянули потуже тетиву. Юнги спешил на подмогу, прыгая на глупого Чимина в момент, когда стрела пустилась в полёт, разрезая воздух со свистом. Серебро заточенного наконечника вонзилось волку в спину. Он и лис, боязно прижимавший большие уши к голове, пустились в резвый бег, споро отдаляясь от недостаточно быстрых людей. Юнги оставлял после себя на земле дорожку алой крови. Добежав до дома, он рухнул прямо на ступеньках и потерял сознание, слыша, как лис отчаянно лаял, вскоре переходя на крики.

***

— Прости меня, — шептал Чимин, роняя на чёрную шерсть горячие слёзы. Его судорожно дрожавшие, охваченные тремором пальцы гладили волка по шее. — Я не должен был идти туда. Мне так жаль, Юнги. Пожалуйста, не умирай, — горестно взвыл он, раскачиваясь в разные стороны и обнимая при этом волка. — Я люблю тебя, пожалуйста, не уходи. Я буду самым послушным. Всё-всё буду делать, — нашёптывал Чимин, но волк на его мольбы не отзывался. Лишь сердцебиение было спасательной ниточкой, доказательством того, что у волка ещё был шанс. Чимин остановил кровь. Перебинтовал рану лоскутами ткани, продезинфицировал, наложил кашицу из лечебных трав, расцеловал, подул. Всё, что было в его силах, сделал. Не могло же быть так, что зазря. — Пожалуйста, Юнги, проснись. Волк не просыпался. Он лежал, точно мертвец, на медвежьей шкуре, а Чимин не смел отходить от него ни на шаг. Поил супом, менял повязки, омывал слезами. Они точно поменялись местами — сначала волк вырывал одного из лап смерти, и вот теперь настала очередь лиса расплачиваться. Чимин спал, прислонившись к стене спиной, когда глаза волка приоткрылись. Он поморщился от собственного запаха, отдающего солью, немного гнилью и резкостью крапивы и медуницы, и повёл недовольно носом. Скатившись с чужих коленей, он припал к полу и с рыком перекинулся. От этих звуков Чимин проснулся и тут же начал кричать, зажигая свет в керосиновой лампе. — Нет, нет, нет! Ты не должен… Было поздно. Затянувшаяся коркой рана разошлась, полилась кровь. Быстро выжимая смоченную в воде тряпку, Чимин начал вытирать кожу Юнги, недовольно качая головой. Он всхлипывал, беспорядочно то нажимая на кожу, то нет, бесполезно размазывая кровь вокруг ранения. — Никогда больше не смей ловить за меня стрелы, — плакал он, вздрагивая всем телом. Юнги, поморщившись, слабо сжал его руку своей и отвёл её в сторону. — Ты чуть не умер. — Ну, может хоть это заставит тебя быть внимательнее, — Юнги хрипло посмеивался, хотя вскоре перешёл на стоны боли — пульсирующее покалывание расходилось, подобно корням дерева, по всему его телу. С завыванием Чимин обнял Юнги, начав тереться щекой о щеку. Его пальцы зарывались в волосы и гладили, не отпуская Юнги, хотя тот, впрочем, вырываться и не спешил — куда ему, едва державшему глаза приоткрытыми. — Ненавижу тебя за твои шуточки, — ревел лис, растирая свои слёзы по чужому лицу. Юнги понял, откуда на нём был солёный запах. — Помнится, пока я был без сознания, ты утверждал другое, — шептал волк еле слышно. Его тело иногда вздрагивало от пульсации боли, но он лишь морщился, не позволяя Чимину слышать его болезненные стоны. Лис замер, замолк, перестал дышать. Юнги слышал, как его сердцебиение резко участилось. Фраза «Я люблю тебя, пожалуйста, не уходи» таилась у обоих в подсознании, щекоча нервишки. Волк не успел сообразить, что случилось, как внезапно горячие губы, мягкие, как нагретый на солнышке персик, накрыли его, бледные и холодные. — Никогда не бросай меня, — прошептал Чимин Юнги в приоткрытый рот, вновь коротко целуя. Касание его губ казалось Юнги чем-то неведомым. Когда в последний раз он делал это? Он не был в силах вспомнить. Но Юнги не мог сказать, что ему не нравилось. Наоборот, очень даже. Волк был не в состоянии ответить, что никогда не сможет уйти по доброй воле от своего лисёнка, особенно когда тот так целует его, ведь сил у него не хватило уже даже на то, чтобы держать глаза едва приоткрытыми. Вскоре, ощущая беспорядочные поцелуи на щеках, закрытых веках и даже носу, Юнги потерял сознание.

***

Пробуждение встретило его запахом свежего хлеба. Когда волк нашёл глазами хлопочущего на кухне лиса, тот полностью был в муке, также, как весь пол и стол — белая пыль, кажется, была повсюду. Даже в воздухе, который поднимался от метёлки, которой лис пытался убрать её. — Ты уронил мешок? — спросил Юнги со смешком, наблюдая с кровати за сиим действом. Чимин поднял голову и, поморщившись и пару раз поморгав, громко чихнул, отчего мука ещё сильнее взмылась ввысь — к самому потолку. — Я споткнулся, — пожал он плечами, — и нечаянно выронил его. — Ты растяпа. Чимин даже не стал отрицать, начав глупо смотреть на Юнги со странным выражением лица. — Ты в порядке? — спросил он, подходя к кровати и присаживаясь на самый её край. Теперь Юнги смог распознать в его эмоциях волнение. Прошла уже неделя, как Юнги пришёл в себя после встречи с охотниками, но Чимин продолжал носиться вокруг него, как курица над яйцами. — Ты стонал во сне. Юнги немного покраснел, вспомнив, что именно ему снилось. Жар, голая кожа, два тела, прижимавшихся друг к другу так близко, что их сердцебиение сливалось в одно. Чимину не стоило знать, что Юнги стонал во сне вовсе не от боли. — Всё уже в порядке, — покачал волк головой и оттянул край одеяла, в неоспоримое доказательство показывая затянувшуюся розовым кожу в том месте, где раньше был глубокий след от стрелы. — Я целёхонек. В отличие от нашего дома, — цокнул он, переводя хмурый взгляд в сторону разгромленной кухни. — Нашего? — глупо переспросил Чимин, глядя на Юнги огромными горящими глазами. Волк услышал, как чужое сердцебиение участилось. Он сладко улыбнулся, довольный чужим волнением. — Мы оба здесь живём. Конечно нашего, — ответил он как само собой разумеющееся. Взгляд у Чимина был долгим, смотрел он пристально и так, будто ждал от Юнги других слов. — Послушай, ты так и не ответил мне, — заговорил Чимин с робостью. Его пальцы мяли хлопок простыни, на Юнги он в этот момент не смотрел. — Я тогда серьёзно говорил. Я понимаю, что ты был болен и не мог ответить мне, но… Юнги поморщился и подёргал носом пару раз. — Ты чувствуешь запах гари? — привстал он с кровати обеспокоенно. — У нас что-то горит. — Хлеб! — крикнул Чимин и резко встал, бросившись к печи. «Вот растяпа», — повторил Юнги своё любимое, но на сей раз мысленно. Ему нравилось изводить лиса. Он прекрасно видел, что от него ждут ответа, но ему доставляло чуть ли не физическое удовольствие чужое метание. Лисёнок вечно смотрел на него, ходил, вертясь в разные стороны; всё не мог усидеть на месте и рвался куда-то, но потом вспоминал, что ему никуда не нужно и возвращался на место — в угол, из которого точка наблюдения за притворявшимся спящим Юнги была наилучшей. Волк думал, что Чимину для профилактики полезно немного побеспокоиться — авось не будет в полымя бросаться так резво, как он обычно это делал. А потом неизбежно наступала весна, к порогу их спрятанного в деревьях дома приближался брачный сезон. Цветы на деревьях распускались, заполняя лёгкие волка запахом, с которым он жил постоянно с тех пор, как нашёл умирающего лисёнка. Медведи в своих берлогах просыпались и начинали рыскать по окрестностям в поисках пропитания. Лесные жители выбирались из нор и дупел, птицы щебетали по утрам, поя друг другу серенады любви. Волк и лис смотрели на друг друга всё более откровенно и голодно. Они ждали, когда вспыхнет, прекрасно чувствуя, как языки пламени с каждым днём становились всё прожорливее и выше. Они бежали по лесу, пробуя на ощупь новую мягкую траву. В какой-то момент лис как всегда отвлёкся, заприметив бурундука в кустах, и волк фыркнул, садясь на клочок земли, освещённый ярким солнцем. Он сидел с закрытыми глазами, наслаждаясь тёплыми лучами, когда вдруг почувствовал кого-то постороннего. Его мельтешивший хвост замер, чёрный волк приоткрыл глаза и встретился ими с волчицей, сидевшей от него на расстоянии двух метров. Волк предостерегающе зарычал, но волчица не спешила нападать. Она, напротив, игриво забила хвостом, задёргала ушами и легла на спину. Юнги с ужасом понял, чего от него хотели. Волчица увидела в нём пару. Он не успел толком обмозговать это, когда мимо них стремглав пронёсся рыжий вихрь. Лис устойчиво встал на все свои четыре лапы, распушил хвост и начал озлобленно лаять на волчицу, прогоняя её от волка. Его зубы щёлкали друг о друга с громким лязгом, а когти оставляли на земле глубокие царапины. Он был вдвое меньше волчицы, но прогонял её с такой смелостью, будто был намного больше своего размера. Волк моргнул, когда жужжащая пчела села на его нос. «Только бы не ужалила», — думал он, аккуратно приоткрывая глаз. К тому времени картинка происходящего переменилась: лис грассирующе рычал уже на него, волчица с гордо поднятой головой удалялась, кичливо махая своим хвостом в прощании. Волк в недоумении наклонил голову. А в чём, собственно, его обвиняли? Лис же дёрнул носом, боднул его и грациозно зашагал по ромашковому полю, оставляя после себя редеющую промятую тропинку. Волк фыркнул — ну дела. Прихрамывая на больную лапу, он последовал за необычайно тихим лисом. Стоило им дойти до дома, как Чимин с хлопком закрыл дверь прямо перед носом волка, оставив могучего зверя в растерянности сидеть на пороге. Рассерженно взвыв, Юнги перекинулся и вошёл в дом, готовый разразиться гневной тирадой. Но стоило ему открыть рот, как в него кинули подушкой и в довесок оскорблениями. — Блудный волчара! — кричал лис, кидая в Юнги первыми попавшимися под руку предметами. — Одного хвоста тебе мало, так ты за другими пошёл увиливать! Уф! — Эй, перестань, — попросил Юнги спокойно, уворачиваясь от банки с мёдом, пролетевшей в опасной близости от его лица. — Перестать?! Мне перестать?! Может это тебе перестать уже играться в эти непонятные игры?! Я перед тобой весь извился! То поглажу, то поцелую, а ты… Ты черствяк! — горланил Чимин, его щёки от натуги покраснели. Юнги не смог сдержать смешок. Это стало последней каплей для Чимина, который потянулся за скалкой, протяжно выдыхая на манер вскипевшего чайника. — Тебе смешно? Ох, ну да, точно, тебя всегда забавляло издеваться надо мной, — растянул Чимин губы в усмешке, подбрасывая и тут же ловя на лету скалку. Юнги сделал большие глаза и нервно сглотнул. Вот этого он не ожидал. — Я тоже хочу посмеяться, — хмыкнул Чимин и сделал уверенный широкий шаг вперёд. Надо было срочно что-то сделать. В голову волка пришла только одна идея, которой он не раздумывая воспользовался. — Я люблю тебя, — Юнги быстро выпалил, улыбаясь от уха до уха от собственной сумбурности. Скалка ожидаемо из уверенной хватки Чимина выпала и покатилась по полу. Юнги немного боязно отшвырнул её ногой в самый дальний угол. — Жаль, что ты так и не понял это за то долгое время, что мы живём вместе, — вздохнул Юнги и сократил меж ними расстояние в два коротких шага. Схватил Чимина двумя ладонями за щёки и заглянул в его большие янтарные глаза глубоко-глубоко, чтоб до самой души. — Сама Луна велела мне прийти за тобой. Даровала мне тебя, чтобы я заботился о тебе, любил тебя и всегда был рядом. Глупый лис. Чимин качал головой с приоткрытым ртом. Он хмурился, эмоции сменялись на его лице с неуловимой глазу скоростью. — Ты даже не целовал меня ни разу, — прошептал Чимин с грустью и возражением. — Вечно шарахаешься от меня, будто я скунс какой-то. — Забочусь о твоём целомудрии, — пожал Юнги плечами. — А может я не хочу, чтобы ты заботился о нём. Может я хочу, чтобы ты забрал его. Юнги стало тяжело. Взгляд Чимина, тягучий и пылкий, выносить было сложно. Он говорил «пожалуйста, возьми меня, я твой», и противиться ему было сродни голодающему отказаться от сочного жаркого. Юнги задышал чаще, а лис, о, этот рыжий хитрец, прижался ближе и схватился за чужие плечи, выгибая просяще шею навстречу чужому рту, отдавая себя, разрешая пометить и вкусить поглубже сладкий запах нектара. Грудное рычание вырвалось из Юнги, заставив его всего завибрировать. — Что, прямо сейчас? — спросил Юнги, растерянно заморгав. От чужого запаха во рту собиралась слюна, а десны в районе клыков ныли. Разум затуманивался поволокой похоти. — Ты недавно чуть не умер, а несколько минут назад тебя хотела захомутать какая-то су… — Чимин отдернул себя. Взгляд у него потяжелел, смола в его хитрых лисьих глазах потемнела. — Да, сейчас, — сказал он и потянул Юнги за волосы к своей шее. Это стало последней каплей. Клыки вонзились в кожу на одно короткое мгновение, язык слизал две капли рубиновой крови. На болезненный, но одновременно с этим жаркий ритуал союза с губ Чимина сорвался лишь тихий стон. От вида следа на восковой коже в груди Юнги разлилось тепло. Если бы он был в зверином обличье, его хвост, без сомнений, завилял бы от радости. — Теперь ты, — подбодрил волк, подставляя свою шею. Чимина дважды просить не надо было — он кивнул и быстро укусил Юнги. Колко, как жалит оса. Только если Юнги кровь быстро слизал и остановился — лис, напротив, принялся нерасторопно водить языком по коже и в придачу посасывать, заставляя Юнги нервно притаптывать на месте. Суть вот в чём была: волки животные моногамные. Одна пара на всю жизнь. Юнги не то чтобы так не хотел забирать у Чимина его целомудренность, просто он ещё сам не заходил ни с кем дальше, чем поцелуи и притирания. Его тело на ласку, которой у него не было, реагировало очень бурно. Чимин довольно улыбался на чужую реакцию, водя ладонями то вверх, то вниз по спине. Не в силах выдержать более чужие горячие губы на своей шее, Юнги поцеловал Чимина. Впервые сам. Его язык облизывал, зубы кусали, а губы целовали настойчиво и упорно. Их запахи сгущались, становились насыщеннее и ярче — дышать было трудно. Лис улыбался, утягивая Юнги в неизведанные пучины. И вот волк и не заметил, как оказался среди хлопковых простыней не заправленной с утра кровати, а Чимин сидел на нём с хитрой ухмылкой на губах. Его таз двигался плавно и игриво, заставляя Юнги задыхаться и прикрывать глаза от чужого бесстыдства. Его тело покрывалось испариной, руки волей желания тела трогали Чимина во всех возможных местах, из-за чего лис стал двигаться быстрее, а горячие стоны вырывались из него в душный воздух чаще. Запах желания и обладания оседал на лёгких и жёг их, делая дыхание трудным, а каждый очередной вдох обжигающим гортань. — Ты становишься таким беспомощным, когда я трогаю тебя, — похихикал довольно Чимин, его руки провокационно скользили по груди Юнги, спускаясь ниже до самого паха, но в момент, когда Юнги был готов задохнуться от переизбытка или, наоборот, недостатка касаний, его рука отступала. — Мне нравится, когда ты такой. — Чимин, — взревел волк, его спину выгибало дугой, а руки ломило, и он отчаянно хватался ими за чужие крепкие бёдра, впиваясь в отместку ногтями глубоко под кожу. — Что? Настала моя очередь мучить тебя, — чуть ли не пропел лис, затыкая готовые вырваться из Юнги ругательства обратно ему в рот своим языком. Волк рычал, беспомощно вскидывая таз вверх и пытаясь добиться хоть какого-то трения. «Пригрел демона на свою беду», — думал Юнги, пока Чимин продолжал свои пытки. Мышцы живота у него от натуги сокращались, он еле дышал, но Чимину всё было мало. Хитрый лис касался естества Юнги самым кончиком пальца, размазывая выступавшие прозрачные вязкие капли с такой дотошностью, будто рисовал маслом по холсту. У Юнги собственные клыки на губе оставляли раны, с такой силой он сжимал зубы, чтобы не начать умолять. Хотя, видимо, именно этого Чимин и хотел. Он привстал, держа эрекцию Юнги одной рукой, и прижал самый кончик к своему заветному местечку. Из Юнги вырвался возглас удивления. Там всё было мокро, скользко и горячо. — Ты же знаешь, что я омега, Юнги, — прошептал Чимин волку на ухо, начав аккуратно кусать хрящик. — Я могу родить тебе детей. Хочешь? Юнги захныкал. Закивал быстро-быстро и откинул голову назад, закатывая глаза в блаженстве. Собственная стая это то, о чём он мог только мечтать. Чимин предлагал ему потомство, семью. Юнги был готов зарыдать от счастья. — Да, да, да, пожалуйста, Чимин. Я хочу. — Я тоже, — с радостной улыбкой Чимин медленно стал опускаться. И он и Юнги застонали, должно быть, распугав всех зверей в округе своими громкими звуками. Юнги схватился за ягодицы Чимина и стал направлять его, испуская томные вздохи блаженства юноше в рот. Тот дрожал и крепко прижимался к волку, чуть ли не лежа на нём. Не выдержав, Юнги перевернул их. Внутренний зверь дал волю. Глаза у волка засверкали, он стал вколачиваться быстро и размеренно, заставляя тело Чимина вздрагивать от толчков. Горло, плечи и грудь лиса расцветали красными отметинами. На его шее, словно ожерелье, красовались пятнышки маленьких засосов. Юнги рычал от удовольствия, а Чимин смотрел на него мутным взглядом, крепче прижимая к себе, надавливая пятками на копчик. Когда всё пришло к завершению, Чимин пропах волком полностью. Их дом, без сомнений, вонял ими так сильно, что все, у кого был нюх, попрятались. Даже для мух это было слишком. Юнги был липким, уставшим, но довольным. С его лица не сходила лёгкая улыбка, Чимин же смотрел на него со звёздами в глазах, лёжа на его груди и чуть ли не мурлыча. Хитрый лис получил желаемое и был счастлив. Уже вечером, когда Чимин крепко спал, Юнги лежал, думая об их будущем: о маленьких волчатах и лисятах, о громкой семье и об общей охоте, как вдруг Луна настырно засветила ему в лицо через окно, мешая предаваться фантазиям. Волк поморщился и аккуратно убрал руку безмятежно спящего лиса со своей талии; он недовольно встал и подошёл к распахнутому настежь и впускавшему свежий ночной воздух в дом окну. Взялся за ставни, намереваясь их закрыть, но в последний момент всё же глянул на полную Луну, вздохнул смиренно и тихо прошептал в ночную мглу: — Ну ладно, ладно, я благодарен тебе. Спасибо.