один

      Чёрный едва заметно передергивает плечами и ёжится, пока Курильщик этого не видит. Как всегда, шатен был прав — несмотря на приближающееся лето, безрукавка всё ещё была чересчур легким предметом одежды. В голове бритоголового проносится заботливое замечание Курильщика, и парень усмехается. Чёрный, надень пиджак, ты же теперь только их и носишь, к чему эти воспоминания о былом?       И как же, черт побери, были правильны слова колясочника. Воспоминания о былом. Чёрный действительно немножечко, самую капельку, хочет вернуться в прошлое. Снова носить эти безрукавки, надевать по утрам мешковатые брюки с подтяжками, глазея, как при виде них бесится Сфинкс, проводить ладонью по ёршику светлых волос, но, что самое главное — видеть Курильщика. Каждое утро, каждый день, каждый вечер и даже каждую ночь. Убирать в карман его пачку сигарет — стащат же, которую шатен рассеянно оставил на виду , поддавшись внезапному творческому порыву. Просыпаться среди ночи, лишь заслышав беспокойное бормотание с кровати, что стоит в самом углу, почти что у входа. Наблюдать, как Курильщик, ещё полуспящий, не до конца отошедший ото сна, варит кофе, высыпая сахар не в турку, а прямо на пол…       — Чёрный, — предостерегает темноволосый, — Мы пришли. Смотри не споткнись.       Пёсий вожак, словно его облили холодной водой, вздрогнул и наконец-то оставил свои мысли там, далеко, где-то в глубине своего рассудка. Прошлое прошлым — сейчас Курильщик рядом, и скамейка у дуба прямо перед носом. Правильно сказал колясочник — не хватало ещё Чёрному растянуться у этого самого дуба, носом ткнувшись в какую-нибудь бутылку, оставленную кем-то из хихикающих Логов.       Бритоголовый садится на скамейку и тут же вскакивает — нужно помочь Курильщику. Тот возится с коляской, но, заметив, как подорвался Чёрный, поднимает голову и зыркает на Пса — сиди, я справлюсь сам. И голубоглазый послушно замирает, с трудом сдерживая улыбку, потому что знает, чем всё кончится. Курильщик тоже знает, но всё ещё надеется. Однако, проходит пять секунд — Чёрный старательно считает, даже загибая пальцы на правой руке —, и шатен, поджав губы, выразительно смотрит на бритоголового — помоги, пожалуйста.       И Чёрный, конечно же, помогает. Подхватывает Курильщика за талию и садит на скамейку, заботливо переставляя коляску поближе, чтобы слезать было удобнее. Шатен, наблюдая за манипуляциями Пса, невольно улыбается и прикрывает глаза. На носу его рассыпались, когда-то рыжие, а теперь уже блёклые пятнышки — напоминание о прошедшей весне. Чёрный смотрит на парня — непривычно, снизу вверх — и чувствует прилив тепла где-то в районе груди.       Голубоглазый садится рядом с Курильщиком, но тому этого мало. Он двигается ближе, практически вплотную. Теперь их колени и предплечья соприкасаются. И Чёрного это, конечно, не согревает, но почему-то озноб прекращает грызть юношу, прячась куда-то — может, в дупло дуба, к синицам? Или они уже улетели?.. Надо бы, конечно, спросить у Горбача — он-то уж точно знает, прирождённый орнитолог. Или у Стервятника — тот тоже наверняка немало знает о птицах…       — Поцелуй меня, пока никто не видит, — просит Курильщик. Просит — и резко понимает, что говорит точно также, как Русалка. Ну, Чёрного же называют за глаза «вторым Сфинксом»? Значит, всё сходится… Конечно, второй Русалкой быть не хочется, но… что поделать, такова, видимо, судьба.       Чёрный было потянулся к лицу шатена, но, заметив движение чуть поодаль, быстро отпрянул. Курильщик распахнул глаза и даже приоткрыл рот от возмущения. Потом нахмурил брови и вскинул подбородок — бритоголовый знал все эти движения, и потому поспешил, пока шатен не обиделся окончательно, объясниться:       — Мы не одни, — шепнул парень и совсем коротко кивнул куда-то за спину темноволосого. Колясочник недоверчиво прищурился, но, повернув голову, расслабленно кивнул в ответ — успокоился. В нескольких метрах от них, беззаботно насвистывая какую-то мелодию, пружинистым шагом направлялся к кусту Логопёс. Достигнув своей цели, он закурил и, не церемонясь, расстегнул ширинку. Бритоголовый, понимая, что за этим следует, мягко положил ладонь Курильщику на глаза, а сам отвернулся. Шатен сначала хотел отбрыкнуться, но, услышав характерное журчание, покорно замер.       Дождавшись, пока состайник справит свою нехитрую нужду и покинет двор, Чёрный передвигает ладонь на щёку Курильщика. Тот — отчего-то улыбающийся, заметно сдерживающий радостный визг смех — поворачивается к парню и без стеснения его рассматривает. Слегка насупленные брови, прямой нос, поджатые губы и, разумеется, голубые глаза. Курильщику всегда хотелось заглянуть в них лет эдак семь назад, когда носом шмыгал ещё Спортсмен. Даже сейчас, по прошествии времени, в них сверкала какая-то странная искра, которой не было больше ни у кого. Ни у Сфинкса, ни у Табаки, ни у Лорда — самого красивого из всех них — её не было. Но, наверное, она всё-таки потускнела, потеряла свой первоначальный блеск. Так какой же была эта искра?       — Эрик, нам нужно поговорить, — эти слова грубо выдергивают Курильщика из озера мыслей, даже не давая времени обсохнуть. Но, если Чёрный назвал его по имени, значит, это что-то действительно серьёзное. Точно такую же фразу шатен слышал последний раз, когда всё свершилось.       Эрик, нам нужно поговорить. Щелчок закрывающейся двери — Её что, можно закрывать? Да, конечно можно, ты что, не знал? Я думал, что нельзя — мало ли, Слепой там вернётся или ещё кто… Я тебя люблю, Эрик. Молчание. Тихий смех кого-то за дверью. Извини, я глупость сморозил, да, конечно, так нельзя, это я… Неловкое, слишком запоздалое прикосновение к запястью. Не глупость. Это не глупость. Снова смех. Кто-то украл у Бедуинки зажигалку. Топот ног и пьяные крики. А если я тоже тебя люблю? Всепоглощающая тишина. Нервный смешок, нарушающий эту тишину. Рывок — и неловкое объятье: руки на плечах, подбородок на затылке. Стук в дверь. А чой-то закрыто? Сфинкс, ты закрывал? Нет, не закрывал. А чего оно тогда того самое? Объятье в ответ. Неуверенным шепотом: Надо впустить. Тоже шепотом: Подождут.       — Эрик?       — Да, извини. Я задумался, — Курильщик тряхнул головой, отгоняя прочие мысли — что ж сегодня за день? — и взглянул на Чёрного, — Что там у тебя?       — В общем… — Пёс мнётся, ломая пальцы — верный признак того, что нервничает. Колясочник обеспокоенно вздергивает брови наверх и кладёт свою ладонь поверх сцепленных кистей парня. Что же там такого страшного, что заставило Чёрного тревожиться так себя вести?       — Я тебе не говорил. Да я, по правде, никому ещё не говорил, — тяжелый вздох, и бритоголовый жмурится. Жмурится? Он что, правда нервничает?, — Но я нашёл Выход.       До Курильщика доходит не сразу. Парень непонимающе нахмурился, а затем, словно его осенила гениальная идея, в полуулыбке разинул рот:       — Ты про Наружность? — на последнем слове шатен почти смеётся. Пользоваться Домовскими терминами с Чёрным — абсурд.       — Не смейся, — укоризненно ответил Пёс и снова вздохнул, — Да, про неё. Я… В общем, я не хочу дожидаться выпуска.       — И что же ты предлагаешь? — насмешливо спрашивает Курильщик, переплетая свои пальцы с чужими, — Сбежать, пока никто не видит?       — Да, — твердо отвечает Чёрный. Настолько серьёзно, что темноволосый даже сначала думает, что его разыгрывают.       — Ты шутишь, да? — спрашивает он и улыбается, — Да брось. Нет, я тебе не верю.       — Я абсолютно серьёзно. Не смейся, пожалуйста, я же попросил.       — И как же… — шатен с трудом сдерживается, чтобы не прыснуть, — И как же ты намереваешься это сделать? На палочке верхом?        — Я знаю, где можно достать автофургон, — терпеливо отвечает Чёрный, — Я умею водить. Я могу просто уехать. Конечно, не увижу, как будут выпускаться Сфинкс и Слепой — а жаль, такое зрелище… — бритоголовый злобно усмехнулся, но тут же, кашлянув, снова стал нервным, — Но я готов пожертвовать этим.       Курильщик молчит, понимая, что Чёрный всё-таки не шутит. Шатен слегка дёргает головой, пытаясь переварить информацию. Автобус? Выпуск? Звучит как бред сумасшедшего.       — И… — темноволосый с трудом находит слова, — Ты хочешь, чтобы я поехал с тобой?       — Нет, — отказ холодным клинком полоснул темноволосого куда-то в грудь. Сбивчиво вдохнув, Курильщик облизнул губы и, решив, что он, наверное, не расслышал, переспросил:       — Нет?       — Тебе нельзя, — Чёрный выдохнул и невольно сжал руку колясочника, зажмурившись. В груди всё потяжелело, — Это очень опасно. Ты не можешь так рисковать. Тебе лучше дождаться отца и уехать с ним. Так будет лучше…       — Подожди-подожди, — перебил Пса Курильщик, прикусывая кончик языка. Голова болезненно кружилась, а сердце то стучало, как бешеное, то останавливалось, заставляя задумываться, жив ли парень вообще, — То есть, ты просто хочешь уехать? Оставить меня одного? Я всё правильно понимаю?       Чёрный молчит и не смотрит на темноволосого. Буравит взглядом мелкие жёлтые цветочки у дуба, которые походят на маленькие капли расплавленного золота. Или на бусинки, из которых они в детстве делали браслеты. Больше всего, конечно, таких браслетов было у Сиамцев. Они воровали их, у кого только можно и нельзя было. Зачем, правда, не знали, кажется, и они сами. Но стоило открыть шкатулку, хранившуюся у них под кроватью — на тебя буквально сыпались браслеты, сверкающие разноцветными пластмассками.       Курильщик кусает губу и смеётся. Нервно, надрывно, словно он дотронулся до оголённого провода, и его шибануло током. Чёрному до жути хочется обнять парня, но он знает, что ему нельзя. Сейчас, по-крайней мере точно нельзя. Нет у него таких прав, таких привилегий. Обнять, погладить по голове, прижать к себе, шепнуть что-то на самое ухо, поцеловать…       — Ты бросаешь меня, — слышится сквозь пелену смеха, — Ты бросаешь меня ради какого-то автобуса. Просто мечта, по другому и не скажешь.       — Я тебя не бросаю… — пытается возразить Пёс, но ему не дают договорить.       — Да, правда? — шатен почти что кричит, — А что ты делаешь? Оставляешь на время?       — Я… — Чёрный теряется и тяжело сглатывает, стараясь набраться сил, — Я же вернусь. У нас ещё целый месяц, а потом… подождать неделю — и я вернусь. Ты дашь мне адрес, я найду тебя и…       — И что? Найдёшь ты меня, а что дальше? — только сейчас бритоголовый замечает на щеках Курильщика ручейки слёз, и от них сердце сжимают тисками, грозясь расплющить в ничто, — Будешь жить в подъезде, как терпеливый пёс? На коврике? Или, может, ты и квартиру нам подыскал? Неподалёку от автобусной стоянки, а? Ты будешь возить людей по утрам и вечерам, а я буду сидеть дома и варить обед — красота!       — Эрик, послушай…       — Нет, это ты меня послушай, — Курильщик дрожит всем телом. Он уже давно сидит на самом краю скамейки — невозможно далеко — и руками обхватывает самого себя, — Ты лжец, знаешь? Ты просто лжец. Всё то, о чем мы говорили… — шатен задыхается, — Ты просто променял это. Ты променял всё, что у тебя было, всё, что было у нас — на что? На свору диких Псов и автобус? — парень всхлипнул и зажмурился, вжав голову в плечи, — Знаешь, почему тебе не удаётся стать настоящим вожаком для Псов? Знаешь, почему они тебя воспринимают как руководящую силу, а не равного себе? — слова эти явно не его. Наверное, подцепил от Сфинкса. Но от того, что их говорит именно Курильщик, становится невыносимо больно.       — Потому что ты не Пёс. Собаки хранят верность. Они никогда не бросают своих друзей. Ты не один из них. Ты предатель, — ядовито цедит Курильщик и смотрит на Чёрного. Исподлобья, глаза красные и стеклянные — из-за слёз, разумеется. В них читается такая злоба, какой бритоголовый не видел никогда. Даже у хитрого Сфинкса. Даже у психованного Лорда. Даже у мстительного Табаки. Даже у Слепого. Ни у кого из них не было такой злобы.       Курильщик уезжает. Перелезает в свою коляску — Чёрный по привычке встаёт, чтобы помочь, но шатен уже сидит в кресле. Его движения непривычно нервные быстрые, колкие точные. Курильщик поднимает голову, смотрит на Пса — коротко, гневно — и уезжает. Чёрный не успевает увидеть сжатых зубов, не успевает прочитать в чужом взгляде скорбь, которая бывает только у влюблённых. Только у них, когда они прощаются со своей любовью.       Чёрный садится на скамейку и обнимает себя руками. Озноб, злорадно улыбаясь, вновь больно кусает парня в шею. Пьёт, не стесняясь, его кровь, высасывая последнее тепло из его тела. Но юноше плевать. Ему плевать на всё — на шум неподалёку, на заливистый смех кого-то из девушек, на вежливую просьбу освободить скамейку, на искру, которая, грустно улыбнувшись, выпрыгнула из его глаз — бывай, милый, мне пора.       Он вспоминает. Вспоминает смех Курильщика, вспоминает его неповторимую усмешку, которая появлялась, когда что-то особенно смешило шатена. Первый раз она предстала пред ним, когда грузный Чёрный макнул кисточку в краски и оставил кляксу на нарисованном им же домике. Вот чёрт, блин, прости. Я замазал наш будущий дом. Заливистый смех и короткий поцелуй в щёку. Значит, ты нарисовал не наш дом. Нашему никакие кляксы будут не страшны. Его же собака будет охранять, забыл? Нет, почему, помню, бультерьер. Нет, только не бультерьер! Почему? Да они же уродские, Чёрный! Возмущённо: Ничего они не уродские. Хорошие собаки. И вообще, мы же вроде договорились называть друг друга по именам? Виноватый вздох и потупленный взгляд. Знаю, но мне всё ещё непривычно. Пойми: я несколько месяцев учился называть людей кличками и никак иначе. Я теперь никогда обратно не переучусь. Ласковое прикосновение к каштановым волосам. Они взлохмаченные, мокрые. Научишься, куда денешься. Я тебя заставлю. Усмешка и лёгкий щелбан.       Дурак ты, Чёрный.       И никакие они не Русалка и Сфинкс. Теперь уж точно. Теперь он один. Один. Как непривычно слышать это слово вновь. Что ж, надо привыкать. Теперь это его слово навсегда. Он теперь всегда будет один.