Nervous

Ступеньки на крышу школы раньше всегда пустовали, но не сейчас. Сейчас на грязных и холодных ступеньках сидит, скрестив ноги, достаточно высокий и немного мрачный на вид девятиклассник, а недалеко от него примостился его одноклассник, подобрав ноги под себя. Здесь немного душно и пыльно, а ещё мало света, но ведь другого более или менее тихого на перемене места в школе не найти. Достоевский от скуки зачитывает вслух свои стихи, немного хмурясь, пытаясь разглядеть в полутьме свой собственный почерк, а Гоголь увлечённо слушает, упорно делая вид, что восхищается. Нет, восхищаться-то он может, а вот понимать хотя бы одну десятую часть всего смысла — это уже под огромным вопросом. С каждым разом Николай всё чаще просто заглядывается в аметистовые глаза, томно смотрящие на текст из-под век. Потом взгляд падает на тёмные пряди, спадающие на угловатые плечи. У Фёдора аккуратные, утончённые черты лица, хотя и не скажешь, что похож на девушку. Звучит до жути глупо и влюблённо, но никто ведь думать и не запрещает. Останавливается на сухих губах, потресканных, бледных, с короткими красными полосами. Гоголь невольно облизывает нижнюю губу, пока сознание нещадно издевается над его терпением, рисуя картинки всё ярче и ярче. — Ты меня вообще слушаешь? — Достоевский вопросительно вскидывает бровь, смотря на растерянного Николая. Честно говоря, он уже привык к такому поведению парня и вполне может не доставать его, но как ведь забавляет этот опустошенный взгляд голубых глаз. — Конечно… — Гоголь старается придать голосу твёрдость и уверенность, но получается не очень. Вообще не получается. Он трёт шею ладонью, ещё больше выдавая себя, но просто слишком глуп, чтобы понять это. — И какая же была последняя строчка? — Фёдор явно вошёл во вкус и тонкие губы растянулись в ухмылке, от чего потрескались ещё больше. Он откладывает блокнот, исписанный его стихами и изрисованный портретами — нашлось кое-что поинтереснее. А Гоголь краснеет и начинает что-то бубнить себе под нос, пытаясь выкрутиться из такой неприятной ситуации. Это же надо так. И ведь не впервые. Надо хотя бы вполуха слушать. Надо взять себя в руки, собраться. Но как же можно быть собранным рядом с Достоевским, а? Николай прикусывает губу и неловко улыбается, показывая, что признаётся и правда не слушал. Фёдор на это только многозначительно хмыкает и опять зачитывает тот же стих. Он уверен, что блондин ничего не заметит, даже если он будет читать одно и тоже всё это время. Уверен, что и в этот раз вслушиваться не будет. Химия. Кто бы мог подумать, что химия — самый большой страх Николая. Мысли разбегаются, а внимание рассевается, когда на глаза попадаются формулы и уравнения. Поэтому он нервно грызёт ручку на уроке, пытаясь, правда пытаясь понять хоть что-то. Достоевский даже помочь пытался пару раз, объясняя однокласснику хотя бы базу, но увы — даже после двух часов разжевывания темы про банальные основы и кислоты результата как не было, так и нет. Он видит, как искренне старается Гоголь и незаметно ухмыляется, прикрывая рот рукой. Он что не понимает, что пробел слишком большой? Когда учительница вызывает к доске решать какую-то там задачу, у Николая начинает кружиться голова. Он идёт немного медленней, чем обычно, пытаясь не наткнуться на чей-то рюкзак, валяющейся в проходе, потому что сразу же свалится и, скорее всего, не встанет. Подойдя к доске и беря в широкую ладонь мел, до него доходит, что он не понимает ни слова, сказанного в условии. Совсем. Даже жалких предположений нет. Опускает голову и бросает короткий взгляд на Фёдора, прекрасно осознавая, что тот всё знает, но помогать не будет. Такой уж он человек, этот Фёдор Достоевский. Одноклассник и правда молчит, но не потому что не хочет помочь. Просто понимает, что даже если он и подскажет, Николаю это не особо поможет. А вот Достоевскому за подсказывание может и прилететь. Женщина средних лет наигранно поднимает взгляд из-под очков к потолку и, бросив парочку едких комментариев, наконец-то ставит в журнал очередную двойку. Парень у доски громко выдыхает, не так сильно расстроившись из-за оценки, как с облегчением, что можно вернуться за парту и больше не позориться. Внутри всё кипит, заставляя дыхание каждый раз сбиваться, а глаза застилает пеленой тревоги. Он незаметно касается скулы, чтобы понять — плачет он или нет. Слава Богу, он ещё не рассыпался окончательно. Садится на своё место и утыкается носом в книгу. — Почему не сказал, что было плохо и не успел выучить? — спрашивает Фёдор, поворачивая голову к однокласснику. Он, конечно, не пользуется этим методом часто, но иногда может и приврать, когда не сделал какой-то номер по алгебре. И, что удивительно, наивные учителя ему верят. — Хотя бы как-то отмазался. Говорит так, будто бы это и правда помогло. Николай никогда не скажет, что переживает настолько, что забывает, как дышать. Особенно Фёдору. — Не знаю. — стараясь придать голосу равнодушие отвечает блондин, опуская взгляд в книгу. Буквы и цифры будто бы растворяются, сознание отчаянно хватается только за малую часть из них. От бессилия хочется провалиться сквозь землю или, как минимум, выйти из класса, чтобы перестать нервничать и вдохнуть прохладный воздух пустого школьного коридора. Всё ведь уже прошло, так чего же это липкое чувство не уходит? Голову всё ещё кружит, но уже можно не переживать — он сидит и если даже вырубится на минутку никто, кроме, конечно, Достоевского, не заметит. Тем более, что такое потихоньку становится нормой. После уроков они заваливаются к Гоголю домой, ведь его родители на работе задерживаются дольше, чем мать Достоевского. Заходя в квартиру, Фёдор не может не обращать внимания на пару-тройку картин, висящих в небольшом коридоре. Цвета просто-напросто бросаются в глаза, хоть и тёмные. Мать Николая любит изобразительное искусство, наверное, купила на какой-то выставке за бешеные деньги и, конечно, оно того не стоит. Интересно, что Мария Ивановна в этом нашла? Не снимая пальто, девятиклассник проходит дальше, прямо в комнату Николая, а тот уже уселся на кровати с гитарой в руках. Да, с учёбой, особенно с точными науками, блондин не дружит. Но чего у него не отнимешь, так это идеального слуха. Даже самый обычный перебор для разминки пальцев звучит идеально. Гитару он освоил за год. Жаль, что в мире так просто нельзя — вот к чему сердце лежит, то твоё. Как бы хорошо он не играл, всем всегда будут нужны лишь пятёрки в табеле. И это чертовски больно, на самом деле. Гоголь грезит игрой и музыкой настолько, что потихоньку начинает писать песни. Ну как, Фёдор пишет текст, а Николай — музыку. И голос у обоих хороший. Хотя по большей части поёт блондин, а Достоевский лишь подпевает фоном, без него уже не то. Пара треков уже гуляют на просторах сети, собирая всё больше и больше просмотров ежедневно. Николай правда хочет доказать родителям, что чего-то стоит. Как и всем, парню хочется, чтобы им гордились, чтобы с ним считались, чтобы воспринимали, как взрослого. Но как такое может быть, если как только приходят родители, их первая фраза даже не банальное «привет, как в школе?», а «сколько успел за сегодня двоек получить?» От этого становится жутко неприятно и даже противно из-за себя, но Коля держится, и держится на ура. Только Фёдор всё же замечает маленькие короткие царапины на тощем и бледном предплечье, когда во время игры немного задирается рукав свитера. Николаю спокойно. Перебирая струны, он прикрывает глаза, наслаждаясь, что сейчас ничего не колит внутри и не скулит. Так хорошо. Жаль, правда, всегда так быть попросту не может. Слегка ухмыляется. Да и было бы как-то скучно. Фёдор достаёт потрёпанный чёрный блокнот и ручку со дна рюкзака, принимаясь за стихи. Вдохновение греет грудную клетку, мелодии струн только больше подталкивают на строчки, но спустя полчаса бросает это дело и переворачивает исписанную страницу. Кидает быстрые взгляды на Гоголя и делает лёгкие наброски, парочку портретов, рисует профиль. Чернила в ручке заканчиваются и Достоевский негромко цыкает. — Можешь одолжить ручку? У меня вдруг закончилась. — Фёдор говорит тихо, но из-за того, что они дома одни его слышно очень чётко. Он до последнего не хочет отвлекать одноклассника, но не может сдержаться. Руки так и чешутся нарисовать гитару в тонких руках Николая. — Да, конечно. — Гоголь широко улыбается, тянется к брошенной на кровать сумке. Заправляя за ухо мешающую прядь, недолго роется и достаёт наконец синюю ручку. — Спасибо. — ещё тише отвечает Достоевский, шумно сглотнув. Он старается делать вид, что говорит искренне и что слово не стоит комом в горле. О да, что благодарить, что извиняться Фёдор толком не умеет. Как только начинает темнеть, родители переходят порог квартиры, кидая по очереди злосчастную фразу в сторону сына. Николай сразу же пулей вылетает из входных дверей, крича, что проводит Достоевского до дома. Хватает Фёдора за запястье и со смехом выбегает в подъезд, таща за собой Фёдора. Тот путается в длинных ногах и чуть ли не падает, но кое-как подстраивается под Гоголя. Конечно же, никто никого провожать не собирается. Выбегая на крышу, Николай, смеясь, набирает воздух в лёгкие — бегать не умеет и не может совсем. А Достоевский облегчённо выдыхает, замечая, что за руку его больше не держат. Нет, не то чтобы он не переносил физический контакт, вовсе нет. Просто как-то… непривычно? Фёдор, порывшись недолго в глубоком кармане, достаёт уже открытую пачку сигарет и зажигалку. — Будешь? — из вежливости спрашивает парень, про себя отмечая, что Гоголю бег даётся всё же легче, чем раньше. — Ага. — коротко благодарит блондин, лучезарно улыбаясь. В груди становится тепло даже при том, что он забыл надеть куртку. Берёт протянутую сигарету и, обхватив её губами, наклоняется к зажигалке. Гоголь делает первую затяжку и на языке появляется типичная горечь. Вот чёрт. Опять крепкие. Николаю нравятся мятные, к слову. А вот Достоевскому лишь бы никотина побольше. Закат сегодня яркий, в какой-то мере малиновый или оранжевый. Он завораживает, приковывая внимание, не давая опустить взгляд на монохром стареньких родных девятиэтажек. Как только Фёдор выкуривает первую сигарету, потушив остатки об подошву кроссовок и бросив, сразу тянется за второй. Гоголь может и хотел бы сказать, что лучше не стоит, что для здоровья вредно, но какой смысл? Достоевский всё равно сделает так, как хочет он. Да и курить в принципе вредно. Блондин даже не заикается о второй сигарете. К горлу подкатывает ненавязчивая тошнота с непривычки — курить он начал относительно недавно. Он кое-как стоит на ногах из-за несильного головокружения и, позволив себе такую вольность, подходит к Фёдору ближе и невесомо обнимает сбоку, привычно ожидая, что его сейчас же оттолкнут. — И зачем? — парень заглядывает в голубые глаза с неким любопытством, но совсем не удивившись. Он же видит всё насквозь, как ни как. Николая читать даже легче, чем того же Онегина. — Просто. — Коля улыбается, а спустя секунду повторяет, — Просто так. За целый день тугая коса гитариста растрепалась, светлые пряди у висков и не только выпали и теперь ласкают кожу. Ветер приятно гладит волосы, бьет по лицу, теребит края длинного пальто Фёдора. Ему до сих пор непривычно, но уж точно не неприятно. Только сердце уж как-то немного болезненно останавливается, а так всё прекрасно. Достоевский уже даже не пытается убежать от Николая и его навязчивых чувств. Как и от своих. Поэтому незаметно касается губами светлой макушки. Гоголь невольно краснеет, понимая, что лучше ничего не говорить. Уже не видно солнца, Фёдору надо бы уходить, чтобы дойти домой до беспросветной темноты, но, если бы горело, он бы уже сказал, так? Оно и к лучшему. Спокойно. Будто бы на гитаре играет, забывая обо всём. Только старенькой Ямахи сейчас в руках нет, а пальцы не касаются струн. Под кожей лишь холодная ткань тёмного пальто, а щёки щекочут кончики чёрных волос. Коля прячет лицо где-то между плечом и тонкой шеей Достоевского и больше всего на свете хочет, чтобы весь мир замер. Хотя бы для них двоих.