Марк любит лето

Ночная прохлада забирается под майку, а редкая трава щекочет голые ступни. Хэчан, который с детства боится щекотки, даже не замечает этого. Ночь выдалась безлунная, темная. Он идет медленно, чисто на автомате поворачивая по заученным улицам. Такие прогулки в час ночи уже стали чем-то привычным, даже необходимым. Наверное, только в это время суток выпадает возможность спокойно подумать обо всем, что тревожит, не боясь, что твои мысли могут быть услышаны. Взгляд гуляет по знакомым домам и воротам, нигде не задерживаясь, пока не спотыкается о домик с голубым фасадом, падая на второе окно слева. Хэчан одновременно хочет и боится увидеть там кого-то. Кого-то с лохматой макушкой, кто, увидев Хэчана, проходящего мимо его дома, обязательно выбежит и спросит, что это он тут делает посреди ночи. Боится, потому что тогда обязательно расскажет ему все-все, не сумеет сдержаться. А хочет, потому что сдерживаться уже нет сил. Но и в этот раз он не видит никого в окне и вздыхает. От облегчения ли или разочарования — он не знает и сам. Внезапно нападает приступ кашля, но Хэчан привычно пытается его сдержать. Пока еще нельзя. Не здесь. Через минут семь едва слышные шаги срываются на бег, когда становится видно огромное поле, усыпанное солнечными соцветиями. Хэчана всегда удивляло то, как подсолнухи следуют за солнцем, встречая его на рассвете и провожая на закате. Почему-то вспоминается, как он сам каждое лето встречает и провожает Марка, и в голову стучится мысль, что Марк как солнце для него. И Хэчан бы сравнил себя с подсолнухами, но дело в том, что Марк их любит, а Хэчана — нет. Вот он добежал до края поля, но не остановился; нырнул в него, как в море. И плевать, что листья и стебли больно царапаются, трутся об открытую кожу, отчего она красная-красная. К утру пройдет — всегда проходит. Хэчан останавливается, когда дыхания уже не хватает. И вот тут уже не сдерживается — кашляет, выхаркивая желтые лепестки, хрипит, даже почти плачет. Но только почти, потому что он уже наплакался в первые дня четыре. Отдышавшись, смотрит на комок под ногами — весь в слюне, грязный и некрасивый. К слову, он уже давно перестал ужинать, так как знает, что ничего из съеденного так или иначе надолго в нем не задержится. Но мама все равно готовит на троих. Иногда Хэчану даже обидно, что у него внутри растут именно подсолнухи, а не какие-нибудь другие цветы. Они слишком большие, и выхаркнуть получается только рваные ошметки желтых лепестков, а не полноценные соцветия. А жаль. Можно было бы подарить один Марку. Он устало валится на землю и сидит так, наверное, что-то между часом и бесконечностью. Может чуть дольше, может чуть меньше. Днем снова будет болеть голова.

***

11 августа

Марк любит лето. Лето для него всегда — бабушкин дом с голубым фасадом, неторопливые прогулки по деревне, подсолнуховое поле и Хэчан. Марк давно уже проснулся и лежит, слушая размеренную жизнь за окном. Наслаждается августовским утром — жарким, тягучим. Одним из немногих оставшихся до отъезда. Пальцы медленно поглаживают старого кота, так удобно устроившегося на Марковском животе, а сам парень планирует дела на сегодня: сначала погулять, затем пойти на речку, или наоборот? С кухни слышится бабушкин голос, и Марк лениво встает с постели, будто он все это время только и ждал этого сигнала. Показывает язык недовольно мявкнувшему коту, которого пришлось с себя столкнуть, и смотрит на настенные часы — ровно 8:30. «Снова не спал» — думает он, едва заметив Хэчана на другом конце улицы. Но озвучивать вопрос не собирается: знает, что тот ответит. «Смотрел на звезды». Видит по улыбке, что его тоже заметили, и машет в ответ. — Куда пойдем? — спрашивает он, едва дойдя до Хэчана. Тот мотает головой в сторону речки: — Жарко. Здесь, в деревне, время идет иначе — медленно, — и парни идут ему в такт, неспешно разговаривая о каких-то пустяках. Марк шутит, хихикает. Он вообще сам по себе неугомонный: даже в такой душный день, когда вся природа будто погружается в ленивую дрему, он как бы не замечает этого. Он продолжает придумывать новые темы для разговоров, даже если кажется, что они поговорили уже обо всем на свете, уже все друг о друге знают. Даже если кажется. — Это мой последний год в школе, — говорит Марк, и Хэчан кивает, мол, я знаю, — родители говорят поступать в университет в следующем году, — еще кивок, — давай ты тоже туда поступишь? Кивка не следует. Хэчан не смотрит на Марка, у него першит в горле: снова хочется кашлять. (и не понятно, отчего на этот раз: лепестков или нежелания обещать Марку то, чего сделать не сможет.) — Ты же знаешь, у меня не очень хорошие оценки, — сипло, но вроде убедительно. Но не достаточно убедительно для Марка, который еще более оживляется, смотрит на младшего своими широко распахнутыми меланитовыми глазами, машет руками: — У тебя же еще два года впереди! Ты сможешь их изменить! Я буду звонить тебе по скайпу и помогать, так что- Его поток слов разбивается, словно волны о скалу, об усталый взгляд Хэчана, когда тот все же поворачивается к нему. Смотрит несколько секунд молча, будто что-то решая для себя, и неуловимо меняется в лице. — Ладно, — улыбается он, — раз ты будешь помогать. Марк ему не особо верит: младший всегда был ужасно упрямым, часто даже просто из вредности спорил, а тут вдруг резко согласился. Он смотрит на Хэчана, даже уже раскрывает рот, но тот снова выглядит как обычно, безмятежно. Ненадолго воцаряется молчание. Они идут, каждый думая о своем, вслушиваясь в сухое шорканье сланцев об землю. Хэчан несколько раз закашливается в кулак и украдкой прячет лепестки в карман. Когда они проходят мимо заброшенного дома на окраине, эту тишину снова накрывает голос Марка: — Как думаешь, то, что говорят в деревне — правда? Хэчан вздрагивает, хоть и не особо удивленный вопросу. Он косится на заброшку: еще детьми они прибегали сюда играть, прятались в тени деревянных стен, несмотря на запреты старших. Припоминает, о чем там говорят в деревне: лет эдак пятьдесят назад здесь жила женщина, которая умерла от ужасной заразы. Долго мучилась, буквально выхаркивала из себя жизнь, пока в конце концов не задохнулась. Местные так и не разобрались тогда, что это была за болезнь, да и разбираться особо никто не хотел — боялись. Мало кому стало известно, что она так мучилась из-за невыраженных чувств, проросших где-то глубоко между ребер и корнями обвивших сердце, сплетаясь с венами и артериями. Им просто некуда было выходить. Вот они и отравляли ее изнутри. Хэчан и Марк маленькие тогда, им лет по семь-восемь — никого не слушаются, ничего не боятся. Сами придумывают себе игры, как например игра «кто-первый-заболеет-любовью-тот-лох». Тогда они покопались во всех вещах в доме, чтобы убедиться, что точно заразятся, и ждали, кто же проиграет. Правда, тогда никто так и не заболел, и игра сама по себе забылась. И лучше бы никогда не вспоминалась. — На вряд ли. Никто же еще не заболел, — бессовестная ложь. — А если бы ты заболел, что бы ты тогда сделал? — Умер бы. — А до этого? — А до этого я бы влюбился. Марк затыкается, поняв, что ничего от младшего не добьется, и снова погружается в свои мысли о той самой заброшке. Однако надолго его не хватает. — Какой у тебя любимый цветок? — Цветущая яблоня, — без раздумий отвечает Хэчан и, помолчав, спрашивает, — а у тебя? Ответ следует не скоро. — Не знаю. Сам никогда об этом не думал. «А я знаю, — грустно думает Хэчан, — это дурацкие подсолнухи». В речке вода прохладная, даже ледяная. Марк плещется, смеется — счастливый такой. Хэчан сидит на берегу, в теньке под раскидистым деревом, и время от времени незаметно закидывает в кусты очередной яркий комок, стараясь так же незаметно рассматривать друга и в который раз погружаясь в свои невеселые мысли. Как так произошло? Почему он чувствует то, чего на самом деле не должен чувствовать к другу? Сколько бы Хэчан об этом ни думал, ответ так и не приходит. Это необъяснимо, это просто есть. Это нужно принять. И Хэчан принял. С первых же дней принял, хоть он и не знает, когда это началось. Может, месяц назад, когда с его губ слетел первый солнечный лепесток, а может, с первого же их лета, с которого прошло вот уже одиннадцать лет — так много и так мало одновременно. Много — потому что этого времени хватило, чтобы дойти до точки невозврата. Мало — потому что когда он думает о том, что скоро этому придет конец, этих одиннадцати лет становится катастрофически недостаточно, чтобы их хватило для самого Хэчана. Ему катастрофически не хватает Марка. Долгие девять месяцев будто бы проходят в спячке, бессмысленно и безрадостно — в ожидании. В ожидании первого дня лета, когда над землей взойдет теплое июньское солнце, а к Хэчану приедет Марк — такой же теплый и солнечный. Надоевшие скучные улицы, одинаковые серые дни в деревне тают под его лучами, превращаясь в лужи и окончательно высыхая до первых осенних заморозков. С ним всегда все по-разному, один день никогда не бывает похож на другой, даже если они все лето ходят по одной и той же тропинке, к одной и той же речке. У Хэчана каждый раз что-то сжимается внутри, когда он смотрит на этого паренька, и он буквально чувствует, как между лёгкими начинает покалывать от новых стеблей. В ушах стоит отчаянный и непрекращающийся крик, что убивает сам себя, но не смотреть он не может. Просто… Марк — все для Хэчана. Он для него — дружба, детство, солнце, лето, жизнь. Да, Хэчан просто не живет без него. Не не может жить, а не живет. (но, видимо, из-за него жизнь Хэчана и оборвется.) Пока кашляет не с кровью — все нормально. Наверное.

***

28 августа

Хэчан сидит в доме у Марка, помогает со сбором вещей. То есть, изначально должен был помогать, а сам же уже двадцать минут складывает одну и ту же футболку и не может решиться сказать о том, что он проиграл. В сухую. А Марк все болтает о чем-то, будто и не замечая на себе чужого напряженного взгляда, как и того, что весь вечер Хэчан как сам не свой. Завтра утром за Марком приедут родители, и они снова не увидятся до следующего лета.

***

7 декабря

Марк на самом деле звонит Хэчану по скайпу, как и обещал. Правда, тот не отвечает. И мобильник сбрасывает, и в KakaoTalk игнорирует. Лишь иногда отписывается, что-то типа: «Извини, был слишком занят на учебе. Мне ведь нужно подтянуть оценки для университета». И Марк, вроде бы, верит. Хэчану как-то все равно, верит или нет, он просто больше не может сдерживать кашель и боится, что Марк его поймает. Не хочет, чтобы тот видел или слышал его таким посеревшим, умирающим. Неделю назад был первый лепесток с красными разводами. Родители еще не знают, и Хэчан надеется, что так оно и будет продолжаться. С отъездом Марка стало чуть легче. Совсем чуть-чуть. Он уже не ходит по ночам в поле: с приходом зимы цветы завяли, и Хэчановы лепестки теперь ярким пятном одиноко горят на темном фоне замерзшей земли. Зато теперь он каждую перемену проводит в школьном туалете, закрывшись в дальней кабинке и заходясь судорожным кашлем. Родителям и учителям говорит: «простудился, ничего страшного, пройдет». Но не проходит.

***

23 февраля

Родители узнали. Мать забеспокоилась, что кашель не проходит, и силчком повезла сына в город — на осмотр. Боялась, что бронхит или не дай бог — туберкулез, но когда врач сказал «ханахаки бёу», она даже не сразу поняла, о чем тот говорит. Сказали, что все слишком запущено и операция не поможет. «Вы только держитесь» — прозвучало как в тумане. Как она плакала. Кричала, ругалась на сына, что он ничего им не говорил, а тот только сидел и, казалось, даже не вслушивался. В отличие от матери отец не кричал и не плакал. Хэчан просто чувствовал на себе его взгляд, в котором будто что-то сломалось. Он не мог объяснить, почему так поступил. Он просто знал, что они его не поймут. (он и сам до конца не понимает.) «Летом приедет Марк. Я так и не сказал ему в прошлый раз».

***

14 апреля

Хэчан сидит в своей комнате, согнувшись над тазиком, и мелко-мелко дышит, чтобы не подавиться. Шею ломит от неудобной позы, ноги давно затекли, иногда отстреливая иголками, а глаза — красные-красные, под цвет когда-то бывшего белым тазика. Внутри все скручивает, выжимает, как мокрую тряпку, ребра трещат и вот-вот скрошатся в пыль. Кожа горит в местах, где пробиваются тонкие стебли, и Хэчан старается не двигаться лишний раз — даже не дышать — чтобы внутренности не резало острыми краями листьев. (или резало, но хотя бы не так больно.) Он уже давно не выходил из дома — да что там, он и из комнаты выходит чуть ли не раз в неделю. Мама тоже старается заходить к нему как можно реже: не выдерживает вида собственного умирающего ребенка и приторного запаха крови, окутавшего каждый кубический сантиметр воздуха в его комнате. И кругом цветы-цветы-цветы. Кажется, она возненавидела подсолнухи. И Марка. Он бы уточнил насчет этого, спросил наверняка, но давно перестал разговаривать: больно даже дышать. Хэчан сам удивляется, как его вообще хватило так надолго — уже почти девять месяцев! Казалось, что он держится только на своем упрямстве. Он много раз думал над тем, чтобы позвонить Марку и признаться. Несколько раз, пару месяцев назад, даже набирал его номер, но дальше дело не шло. Это не та вещь, о которой сообщают по телефону. «Алло, привет, это я. Помнишь ту дурацкую игру про ханахаки? Так вот, хотел сказать, что я заболел и харкаю подсолнухами. Ты сможешь приехать на похороны?» — примерно так он себе все и представлял. Так не годится. Хэчан хочет признаться лично. В очередной раз сплюнув в тазик, он снова устремляет взгляд за окно, где вовсю цветет яблоня. Лишь бы продержаться еще всего два месяца.

***

3 июня

Утром пришла бабушка Марка. Сказала, что тот позвонил и попросил передать, что не сможет приехать этим летом из-за выпускных экзаменов и поступления в университет. Мама Хэчана, вопреки правилам гостеприимства и уважению к старушке, не стала предлагать той зайти в дом. (не дай бог узнает.) Хэчан уже не сидит у тазика. Уже не чувствует боли от ростков на коже. (уже не дышит.) Он просто лежит, пялясь в потолок невидящими зрачками, и время от времени выхаркивает сгустки чего-то, что уже даже не похоже на лепестки. «Мои легкие» — флегматично думает. Берет в костлявую подрагивающую руку один из них и добавляет: «И семечки». Когда мать заходит к нему, он даже не реагирует. Он не смотрит на нее, а потому не видит ее крепко сжатых кулаков и закушенной губы, лишь бы не сорваться и не начать истерично проклинать этого Марка Ли, который убил (не убивает, а убил, потому что смерть Хэчана — всего лишь вопрос пары дней или даже часов) ее единственного сына и даже не удосужился приехать, хотя Хэчан столько мучался только ради этого момента. Какой-то частью она понимает, что Марк вообще-то ни в чем не виноват, что это ее сын — дурак, влюбился и не смог влюбить в себя в ответ. Она понимает, но от этого обида на этого мальчишку не проходит и даже не уменьшается. Она давно порывалась позвонить его родителям или пойти к его бабушке, чтобы рассказать им всё, чтобы им тоже — хотя бы на сотую долю — было так же плохо, как ей. Смогли бы они спокойно жить, зная обо всем? Плакали бы они? Утешили бы ее? Позволили бы Марку оторваться наконец от своих учебников и приехать, чтобы Хэчан мог отправиться в путь со спокойной душой? Она бы даже не сказала ему ни слова о своей ненависти — сдержалась бы — лишь бы он приехал. Но вот она делает вдох, выдох, всхлип, и садится на край кровати, стараясь говорить так мягко, как только позволяет противный ком в горле. — Хэчан-а. Теплые ладони касаются лба и поглаживают прохладную кожу, не задевая маленькие язвочки. — Приходила бабушка. Хэчан все еще не отрывается от потолка, но она видит, как дергается его рука. — У Марка… У него не получится приехать. Он наконец переводит на нее взгляд — сухой, царапающий — и видит, что она выглядит едва ли лучше него самого: серая-серая, еле живая. По щеке Хэчана медленно протекает дорожка.

***

9 августа

Марк взволнован. От Хэчана не было вестей целый год, с того самого утра, в которое он в последний раз проводил старшего. Марк не находил себе места, когда тот перестал отвечать на любые звонки и сообщения. Он не мог понять, что пошло не так, и когда даже на новый год от него не пришло никакого поздравления, Марк испугался. По-настоящему. Он отправил кучу голосовых, которые перестали отмечаться как доставленные где-то в январе. Хэчан удалил мессэнджер? Он пытался звонить, но к февралю гудки перестали быть длинными и сменились на короткие, сопровождаемые женским: «Набранный абонент находится вне зоны действия сети или…» Хэчан удалил свой номер? Марк чуть ли не каждый день ругался с родителями, требовал, чтобы его отпустили проведать, что там с его другом, но каждый раз слышал: «У тебя выпускной год, думай лучше о поступлении!» Хотел сбежать, звонил бабушке и даже уже почти купил билеты на поезд на деньги, подаренные на Новый Год, но та лишь отвечала, что давно уже не видела Хэчана, и скорее всего он куда-то уехал. Хэчан удалил из своей жизни Марка? В груди болезненно что-то копошилось. Когда в конце июля ему наконец пришло письмо с приглашением от университета, он пригрозил матери отклонить его и все-таки уговорил родителей отпустить его в деревню хоть на недельку, потому что нельзя так — нельзя просто взять и не приехать. Деревня встретила его привычной августовской жарой. Марк бежит к дому Хэчана, спотыкается по дороге, но не падает. Задыхается от душного воздуха, футболка мокнет от пота, но останавливается он только перед самой дверью и громко долбит в дверь. На пороге его встречает мама Хэчана. Он сначала и не узнает ее: она похожа скорее на свою тень, чем на себя. — Здравствуйте! Хэчан дома? — как в детстве спрашивает он, и женщина не выдерживает. Плачет в голос — громко, долго. Марк стоит перед ней весь побелевший. Дыхание перехватывает, но уже не от бега. Она отводит его на задний двор, и Марк видит сад из подсолнухов. Еще не таких высоких, как в поле за деревней, но ярких-ярких, и все смотрят на него. Он поворачивается к женщине и хочет спросить, но ловит ее взгляд — страшный-страшный, и внезапно хочет, чтобы она накричала на него, ударила, выгнала или сделала хоть что-нибудь, лишь бы не смотрела на него так. Он видит, что она могла бы и убить его — у нее бы не дрогнула рука — и ловит себя на мысли, что он в общем-то и не стал бы отбиваться. Потому что он, наверное, заслужил. Он ничего не спрашивает и отворачивается от нее, потому что ответ становится таким очевидным. Хэчан удалил себя. Марк все понял. Понял, в чем тогда было дело, по пути к речке. Понял, что «Оказывается, мои любимые цветы — подсолнухи, да, Хэчан?» Марк подходит к одному из цветков и едва касается желтых лепестков. Он знает, что они заразны. И Хэчан знал. Наверное, поэтому и посадил их здесь. На один из цветков падает соленая капля, да так и остаётся. Всё в деревне будто бы дремлет в этот жаркий августовский день — на улице ни души. Кроме двоих, что стоят на заднем дворе одного из домов и смотрят на подсолнухи.

***

Марк любил лето. Лето для него всегда — бабушкин дом с голубым фасадом, неторопливые прогулки по деревне, подсолнуховое поле и Хэчан. Любил, но недостаточно сильно, поэтому лета однажды не стало.