Летний вечер

Жить в твоей голове. И любить тебя неоправданно, отчаянно. Жить в твоей голове. И убить тебя неосознанно, нечаянно.

Антон чувствовал себя на своём месте. Ему нравилось, что он делает. Нравились приятно изматывающие репетиции с утра до вечера. Нравилось общаться с людьми, с которыми его сталкивали съемки и театр. Нравилось рассказывать о проделанной работе на премьерах, перекручивая в голове события, уже будто бы и не с ним происходившие. Нравилось путешествовать, не просто туристом, слоняющимся от места к месту, а с целью. Последний год подарил ему каждую из этих возможностей. Дал насладиться ими вдоволь, прочувствовать наслаждение как большой вкусный леденец. Последней каплей этой приторной конфеты была поездка в Париж со «Стилягами». Сугубо рабочая, но не лишённая приятного времяпровождения в перерывах. Когда премьера отшумела, он мог с чистой совестью позволить себе насладиться магией этого города. Неба касались сиренево-жёлтые полосы заката. Жара сменилась приятно щекочущей прохладой — надвигался вечер. Нестерпимо хотелось гулять, дышать этим полным свободы воздухом и гадать, что будет дальше. Не думать о прошедшем, не подводить какие-то итоги. Смотреть в будущее, надеяться, что оно будет ничуть не хуже. Что всё также будут репетиции, выступления и съёмки, путешествия, вдохновлённые и вдохновляющие люди. Что жизнь опять неожиданно и смешно сведёт его с Максимом, как сводила вот уже который год. — Заждался? — Максим имел странную привычку появляться неожиданно. Даже сейчас, когда Антон провёл в его ожидании почти двадцать минут, он всё равно остался застигнутым врасплох, вырванным из плотного потока мыслей и мечтаний. — Уже собирался подниматься за тобой в номер. — Прости. Пунктуальность — не совсем мой конёк. Антон взял Максима под руку, как привык уже делать, и, казалось, эта привычка была для него стара как мир. Раньше Матвеев мог и отстраниться и остро пошутить по этому поводу, но потом смирился и сам стал вот так вот с удовольствием прогуливаться, рука об руку. Привык, что Антону, как кинестетику, были предельно важны касания. — Куда пойдём? — воодушевлённо спросил Антон. Всё равно, здесь куда ни пойдёшь — не пожалеешь и не заскучаешь. — Только не к Эйфелевой башне, умоляю. Мы там уже всё исходили вокруг да около. — Тогда веди. И Матвеев, махнув рукой наобум, повёл. Куда глаза глядят, что Антон вполне одобрял. Начинали зажигаться первые тёплые огоньки, не дававшие городу погрузиться во мрак. Впрочем, сейчас, когда ещё не стемнело, они смотрелись всего лишь робкими светлячками, радующимися мутневшему небу. Подобно заполонявшим улицу фонарям, гирляндам, светящимся окнам кафе и ресторанов, выходили на улицу и люди. Осмелевшие после невыносимой полуденной жары, наслаждались вечером. Болтали, смеялись, подпевали уличным музыкантам. — Не понимал раньше, почему иностранцы считают Москву депрессивной. Теперь понимаю. — Вот это сравнил, — усмехнулся Максим. — Париж и Москву. Хотел бы здесь остаться? Если была бы возможность. — Нет, — чуть подумав ответил Антон, — хорошего понемногу. Мысль эта будто бы озвучила все предыдущие его раздумья, заставила Антона плотнее прижаться к Максиму. Вспомнилось то, что неминуемо последовало бы за всем хорошим, которого всегда лишь «понемногу». — Никогда не думал, как смешно нас сводит всё время судьба? — сказал он с излишним запалом, который не смог скрыть из-за волнения. — Тоха, я думал об этом как минимум раз десять. Именно столько раз ты мне задавал этот вопрос. — И всё равно. Ты каждый раз не отвечал. — Ты же знаешь, не верю я в судьбу. По крайней мере так, как веришь в неё ты. — Странный ты. Как можно верить в судьбу по-разному? — Ты веришь в неё, как в предначертанность. Я - как в цепь случайностей. Они с Максимом, казалось, были полными противоположностями, по крайней мере в том, что касалось их взглядов на мир. Антон был неисправимым мечтателем, романтиком, чувствовал всё остро, долго мог находиться под властью впечатлений. Максим же был скептиком, реалистом, любил порой из вредности возвращать Антона «с небес на землю», любил остроумно шутить, любил заполнять неловкие паузы непринуждёнными разговорами, которые очень быстро превращались в монологи. Оба находили в этих чертах друг друга какую-то притягательность и загадочность. Оба любили открывать для себя друг в друге что-то новое, и чем больше их удивляли эти открытия, тем больше они получали от этого удовольствие. — Да, ты прав, я не верю в случайности. Мне всё покоя не даёт эта мысль, что… что, подумай только, целых четыре года видеться друг с другом почти каждый день и не общаться совсем, не иметь никаких общих точек, странной волей даже в спектаклях институтских порознь участвовать. А после этого, сразу же как оказались «на вольных хлебах» и уже почти не имели шанса встретиться, вдруг играем вместе сначала в одном фильме, потом в другом. Может быть, это и не судьба. Может что-то другое, я не спорю. Но верю, что не спроста всё это. — И я верю, Тох. И в это он тоже верил совсем иначе, совсем по-другому, Антон это знал. — Тох, кажется, мы опять подходим к Эйфелевой башне. — Заметь, ты сам меня сюда повёл. — Заболтал ты меня, вот ноги по привычке и пошли. Антон улыбнулся этому совпадению. Не то, чтобы он не видел, куда они идут — Эйфелева башня не маленькая, её сложно не заметить, но особо он не противился идти сюда. Максиму она не нравилась из-за своей, как сам он говорил, «распиаренности», из-за того, что выделялась среди общей картины Парижа и совсем ему «не шла». Антону же, как ехидно заметил Матвеев, нравилось ходить кругами рядом с ней, всё что-то рассматривать. Эйфелева башня нравилась ему, ровно как и всё в Париже. — Купим по мороженому? — спросил Антон, увидев ларёк с заветной надписью «Les glaces». — Если я скажу "нет", разве что-то от этого изменится? — Неа. Купили по мороженому в хрустящем вафельном рожке. Антон выбрал шоколадное, Максим - фисташковое. — Нет, Макс, я от тебя не отстану, — сказал Антон и облизнул мороженое. — Я всё никак не могу перестать думать об этом. Прости, я тебя, наверное, допёк уже. — Ты всё опять о превратностях судьбы? — О них. Я всё равно очень привык к тебе за это время и в институте, и на съёмках. А что дальше? Займёмся кто чем. Мне вот через пару недель на съёмки в Питер, ты в Москве останешься, у тебя тоже весь год уже распланирован. А вдруг не сведёт судьба больше? — Тош, скажи, чего ты такой пессимист? Такая красота вокруг, безмятежность, а ты грустишь. — Нет, я не грущу. Я счастлив очень, правда. И я верю, что буду счастлив. Боюсь, что только без тебя. — Оно и к лучшему. Зачем я тебе? Шли ты меня ко всем чертям. — Не смей так говорить, — Антон ткнул Матвеева локтем в бок. Максим расхохотался. Задорно, заразительно, так что Антон тоже не выдержал и засмеялся, чуть не заляпав футболку начавшим таять мороженым. — Ты фаталист, Тох, вот в чём твоя проблема. Посмотри на это по-другому. Разве общение можно взять и так вот оборвать? Я если захочу тебя увидеть — из-под земли достану, но увижу, и ты, я уверен, поступишь так же. А не захотим видеться — тоже не страшно. Значит, не так уж нужны были друг другу. Найдём кого-нибудь другого и будем вспоминать друг друга как приятный сон. Но и в это я тоже не верю. Может просто потому что слишком влюблён, но сейчас мне кажется, что так должно быть и так будет всегда. Что не разлюблю. — Как же я хочу тебя обнять. Вот прямо сейчас. Чтобы забыть обо всём этом. — Так обними. — Не хочется на людях. — Тогда доешь моё мороженое. И забудь обо всей этой ерунде. Всё будет хорошо, Тох. Обещаю. — Не вижу связи между одним и другим. — Мне не хочется уже. Ты же знаешь, я не очень люблю сладкое. От мороженого Антон отказаться не смог. Выйдя сначала к Эйфелевой башне и не задерживаясь возле неё, они обошли её кругом и вышли к Сене, решили прогуляться вдоль набережной. К тому времени уже наступили сумерки, летний вечер короток — темнеет здесь быстро. Небо покрывалось густой сизой поволокой. Вслед за этим мутнела и вода, прекращала отливать белой рябью, становясь холоднее и спокойнее. Тревожило её гладь лишь жёлтое свечение фонарей, кругами расходившееся по кайме огороженного парапетом берега, становившееся всё ярче и ярче, по мере того как небо вместе с рекой чернели и чернели.

И слушали тихий океан. И видели города. И верили в вечную любовь. И думали: «Навсегда».

— Заразил ты меня мыслями о будущем. Теперь тоже задумался, — сказал Максим. — И что хорошего надумал? — В отличие от тебя, много чего. Представляю, какие бы ещё роли мы могли вместе сыграть. Наркодилеры, «стиляги». Знаешь, чего сюда не хватает? — Боюсь представить, Макс. — Не хватает чего-нибудь исторического. Экранизации каких-нибудь книг. Думаю, мы бы отлично смотрелись персонажами Достоевского или Толстого. В «Анне Карениной», например. Я бы сыграл Вронского, а ты - Левина. А ещё в какой-то зарубежной классике. — Ага, в «Шерлоке Холмсе», — с улыбкой сказал Антон. Странные переживания и вправду не понемногу отступали из мыслей Антона. Шум города и тихий шёпот воды уносили всё плохое вдаль, туда, куда неумолимо двигалось солнце. Разговоры и мечты заполняли собой образовавшуюся от меланхолии брешь, лечили. — Из тебя бы получился отличный Ватсон, Тох. — Не знаю насчёт себя в роли Ватсона, но Шерлока я себе другим представлял. Не таким… скажу, допустим, красивым. — А если Мориарти? — Не знаю даже. Смысла в этом всё равно бы не было. Мориарти с Ватсоном не пересекались почти. Также, как и Левин с Вронским. Антон задумался и стал перебирать в голове прочитанные книги, интуитивно сначала любимые. Ему нравилось читать и представлять, как он экранизировал бы то или иное произведение. Он действительно мечтал снять адаптацию книги однажды, да так чтобы выложиться по полной, сделать фильм максимально своим проектом. Самому написать сценарий, самому срежессировать. А на главную роль позвать Макса. — Думаю, ты бы отлично сыграл Дориана Грея. А я, может быть, Бэзила. Но Дориан — это точно твоё. — Не рассматривал себя в такой роли, — усмехнулся Максим. — Кажется, Уайльд описывал его блондином. — Может быть. Но я, когда читал, представлял кого-то вроде тебя. А может быть и тебя. Тёмные волосы длиной почти до плеч, холодные голубые глаза, острые скулы — его Дориан был именно таким. Антон вдруг пожалел, что не умеет рисовать портреты, ему почему-то захотелось нарисовать Максима. Антону казалось, тот был бы идеальным натурщиком, хотя, скорее всего, и капризным. Слишком уж импульсивным он был, не смог бы долго усидеть на одном месте. Но за его притягательность Максиму можно было простить всё. — Всё будет хорошо, вот увидишь. И сыграем ещё много чего вместе, и попутешествуем. Если захочешь, вместе поживём. У меня или у тебя. Чего дрожишь? Тош, замёрз? Максим чувствовал, как и без того всегда холодные руки Антона стали ещё холоднее, покрылись мурашками. Чувствовал, прижавшись боком к его боку, как за тонкой тканью футболки дрожит тело. — Ага. Днём жарко было, думал, не замёрзну. — И я ещё дурак тебя к реке повёл. Возле воды же ещё холоднее. Пойдём, может, отсюда? Вернёмся в отель. — Не нужно. Прижмись просто поближе. Ты такой теплый. — Да куда уж ближе, и так бок о бок идём. Могу только обнять, разве что. Антон оглянулся по сторонам. Людей на набережной было не так-то много, да и видно было совсем плохо, в особенности там, где они сейчас шли, вдали от фонарей. Антон не любил проявлять какие-либо чувства на людях. Хотя и понимал, что всем до них нет никакого дела, всё равно боялся, что все смотрят, что все осуждают. Не мог сосредоточиться на том, что чувствует из-за этого. Для него даже такая вещь, как объятия, были слишком интимными, касающимися только его и Максима. Это представляло много неудобства, потому что ему часто ни с того ни с сего бывало хотелось поцеловать его, обнять или просто к нему прикоснуться. Антон остановился и обвил руки вокруг плеч Максима, уткнулся лицом в его шею, улыбнулся, когда кончики его волос стали щекотать нос. Максим положил руки на его талию, прижимая к себе как можно ближе, чтобы согреть. Будучи чуть выше, зарылся лицом в его волосы, поцеловал в макушку. От его волос пахло ещё не выветрившейся свежестью шампуня с каким-то экзотическим ароматом, так контрастирующим со всей натурой Антона. Его настоящий запах был не таким. Максим не мог разбить его на отдельные составляющие, но точно знал, что это был запах уюта. Когда Максим вдыхал его, на душе становилось безмятежно, будто повинуясь магии, всё отступало на второй план, и хотелось думать только об одном. Хотелось раствориться в нём и сбежать из суетливого мира. — Пойдём, Тош. Я так не могу. С ума сейчас сойду. Антон кивнул и нехотя отстранился. Пригладил растрёпанные волосы, опять поёжился от резко поглотившего его холода. — Останешься на ночь у меня в номере? Без тебя там одиноко совсем. — Ещё скажи, что темноты без меня боишься. — И это тоже. Знаешь, как я раньше темноты сильно боялся? Спал с ночником лет до пятнадцати. — Да ладно тебе. — Тогда я сам к тебе приду. — Я дверь закрою. — А я её выломаю. Будешь знать. Оба рассмеялась, разрезая смехом тишину почти пустой набережной. — Конечно, останусь, Макс, что за глупый вопрос. Не увидел бы, правда, кто. Как тогда Оксана, когда я утром из твоего номера выходил. — Не увидят. Даже если увидят, плюнь ты на них. И на Оксану тоже. Обратно они шли быстрее, уже не прогулочным шагом. Полная темнота и резкое дыхание прохлады застали их врасплох, хотелось сбежать от них в безопасное место. Возвращение в гостиницу заняло у них в половину меньше времени, чем путь от неё до набережной. Вскоре они уже оказались в номере. Тот встретил их резким ударом захлопнувшейся от сквозняка створкой окна. Разувшись, Максим вновь открыл окно и впустил в номер ночную свежесть, куда более приятную именно в комнате, а не на улице. — Может глянем какой-нибудь фильм? — Я, наверное, уже спать лягу. — Пол одиннадцатого всего лишь. — Всё равно. Я устал. Насыщенный день был. Сейчас только схожу за пижамой, подожди. — Господи, Тох, зачем тебе пижама. Укроешься одеялом, не замёрзнешь. Антон стянул футболку и джинсы, кинул на спинку стула. Лёг на расстеленную кровать и завернулся в тонкий плед, как в кокон. Дождавшись пока он уляжется, Максим выключил свет и лёг рядом, обнял одной рукой Антона. — Поделись одеялом, жадина. — Замёрз? Ты ж всегда жалуешься, что тебе жарко. — Поближе к тебе хочется. Я не для того тебя уговорил остаться, чтобы обниматься с пледом. Антон повернулся к Максиму лицом, сам укрыл его краем одеяла. От прикосновения руки к голому телу по коже прошлись мурашки, но не такие, как бывают от холода, наоборот. Стало ещё теплее. — Макс, — прошептал Антон. — Что? — Можно я тебя поцелую? — Тош, ты для более откровенных вещей то никогда разрешения не спрашиваешь, чего вдруг заморочился о поцелуе? — А вдруг откажешь? — Ну да, я же недотрога. Максим сам потянулся к Антону, прикоснулся сначала к уголкам губ, легко и невесомо. Оставил нежный поцелуй. Чуть прикусил зубами нижнюю губу, поцеловал ещё раз, настойчивее. Отстранился. — Спокойной ночи, Тош.

Запутались в полной темноте. Включили свои огни. Обрушились небом в комнате. Остались совсем одни.