новая улыбка для Достоевского

Сигма уже около восьми минут выслушивал бормотание смущенного Гоголя о том, кто ему отдал любовное письмо. Пробежав глазами по аккуратному почерку, Сигма вздохнул, улыбнулся, посмотрел в глаза Николая, которого разрывало от переполнения чувствами. — Что ответишь? — Конечно я соглашусь! Ты видел это личико? Да он же милашка! — восхищенно прощебетал блондин. — Так и хочется прижать к себе и никогда не отпускать! — Значит, перспектива встречаться с парнем тебя не смущает... Ну что же, тогда совет вам да любовь, — слегка скептически бросил собеседник Гоголя. — Нет, Сигмочка, ты не понимаешь! — Николая дернул за рукав Сигму, который собрался уходить. — Помоги мне! Я, конечно, согласен на предложение Феденьки, но совсем не знаю, как мне поступать! Что вообще делают парочки? — Почему ты просишь совет у меня? — У тебя опыта больше было?.. — Ну-у, как сказать... — Сигма пытался вспомнить хоть один раз, когда он встречался с кем-то. Гоголь, естественно, имел до этого отношения, был «влюблен» много раз, но сейчас его сердце билось сильнее, в глазах мелькали дьявольские огни, ранее не видные никому, а его улыбка сияла сильнее, чем когда-либо; собственно, из-за этих новых чувств Коля и не знал что делать, и наверное, он не мог сказать даже банальное «люблю».

***

Шум коридора иногда заглушал слова Федора; неаккуратные одноклассницы и одноклассники едва не сбивали Достоевского с ног. Они с Иваном ходили по школе туда-сюда, беседовали, но сейчас эта беседа была на тему «Ваня, я — идиот, что мне делать, спасай, помоги, сдохну сейчас». — Я нес такую чушь! — отчаянно воскликнул Федор чуть ли не на весь коридор; некоторые удивленно обернулись, а Гончаров посмотрел на него, почти буквально испепеляя стальными глазами. Достоевский поспешно прикрыл рот рукой, совсем немного покраснев. — Кхм, прости. Ну так вот... Я просто отдал записку и сбежал! Просто! Сбежал! — тихий измученный стон: Федор был готов рвать на себе волосы. Стыдно. Жутко стыдно. Такое он ощущал впервые, ведь обычно ему было плевать. — Прекрати драматизировать! Все не так плохо, в конце концов, признание — не самая легкая вещь, — Иван пытался успокаивающе посмотреть на друга, но получалось плохо. — Если ты нравишься, черт побери, самому Гоголю — он ответит взаимностью, — выделяя фамилию голосом, пояснил собеседник. Это представление началось как только Федор, отдав письмо и вылетев из математического крыла, встретил ожидающего его Ивана. Потоки волнения просто переполняли уже которую минуту краснеющего, взволнованного Достоевского; и если бы он узнал, что Гоголь сейчас точно так же, спрятавшись от чужих глаз прыгает от радости, просит любовных советов у своего друга, Федор умер бы прямо в школе с лыбой во все лицо. Таким Достоевского Гончаров видел впервые: обычно Федор — бесчувственная, но жутко милая пельмешка, пусть и достаточно худая, которую Иван обожал тискать, когда она делала что-то милое; довольно умный, порядочный ученик. Но никак не то, что было перед ним сейчас. Достоевский в принципе улыбался редко, а краснел настолько — ещё реже, потому этот случай Гончаров явно запомнил надолго. Хороший денек.