В твоей руке

Дюша правда не думал, что они так далеко уйдут, да и не знал, что есть куда уходить — лес сначала выглядел маленьким и реденьким. Сосны нависали как-то очень угрожающе, за бесконечные корни, переплетающиеся на земле, то и дело цеплялись ноги, а Боря шёл, дороги и не разбирая. Мелодию насвистывал. Солнце клонилось к горизонту, и Дюше казалось, что дойдут они уже в сумраке. — Нам ещё долго? — Почти пришли — буквально сто метров. Устал? Собираясь ответить, Дюша зазевался, и познакомиться с ароматной и чуть влажной землёй всё же пришлось — толстый и противный корень оказался сильнее. Очки слетели, и подбородок заболел. На шум повернулся Боря, почти мгновенно оказавшийся рядом, взял Дюшу подмышки и на ноги поставил. — Как ты так? — Не знаю. Дюше не обидно, скорее стыдно — на ровном месте шлёпнулся, как дурачок, к тому же перед Борей. — Ты подбородок разодрал, — Боря наклонился за очками и осторожно одел их Дюше на нос, — сейчас дойдём, и я промою, хорошо? — Угу, — чуть приспустив очки, Дюша нахмурился. — Не грусти, — он улыбнулся, сощурив один глаз. Впереди появился крошечный просвет, к которому Боря зашагал быстрее и увереннее. Дюша потрогал аккуратно подбородок, пытаясь понять, большая ли царапина вышла, но понял лишь одно — очень больно. Просвет оказался полянкой, в лучах потихоньку садящегося солнца выглядящей сказочно: рыже-жёлтая трава, деревья точно из золота, стрёкот и шелест. Покрывало Боря расстелил под высокой сосной, на небольшом зелёном клочке в тени, разложил из авоськи свёртки с едой и сел, рядом с собой похлопал ладонью — приглашая Дюшу. — Я буду вытирать, а ты не дёргайся. Намочив край бумажной салфетки, в которую были завёрнуты бутерброды, Боря легонько провёл ею по ране. Дюша шикнул. В месте прикосновения кожа запульсировала, боль стала резкой и немного жгучей. — Сейчас, сейчас, я просто землю сотру. Он провёл вновь, уже куда больнее, смочил салфетку с другого края и мягко рану промокнул, не забывая подуть, погладил за ухом. Поднялся ветер, бивший в лицо, и птицы с криком разлетелись с деревьев. Солнце склонилось близко к горизонту и оказалось почти поглощено темнотой земли, вяло роняя последнее тепло. Рядом с покрывалом сел ворон. Повернув голову на бок, умными глазами он посмотрел на бутерброды, и Боря, ни слова не сказав, кинул ему один. — Красивый, правда? Посмотри на эти перья — будто синие, невероятный цвет. А клюв каков: мощный, сильный, палец без труда перекусит и глазом на моргнёт. — Величественный. В последний раз промокнув рану, Боря поцеловал Дюшу под подбородок. — Ты только больше не падай, ладно? Боре будто нравилось с Дюшей возиться, держа близко, но на расстоянии: целовать вот так, гладить с каждым разом всё откровеннее и откровеннее, и ничерта не объяснять. Думай, Дюша, сам. И он думал. Думал, что друзья лицо не целуют и бёдра не трогают. Дюша поддался воле собственных эмоций и обнял Борю порывисто, шею схватив сильно-сильно — вместе они чуть не упали в высокую траву, — но облегчения не почувствовал. Вздохнул. — Что такое? Расстроился? — Неприятно, — он взял бутылку и немного отхлебнул, — вдруг шрам останется. Боре не надо было знать, что Дюша говорил совсем не о ране. — А если я тебя поцелую? Настроение лучше станет? — Зачем меня целовать? — Дюша едва не подавился водой, щёки у него наверняка покраснели. В голове, как червяки, ползали хаотичные мысли — иначе он бы это и не описал. — Хочется. Смотрю на тебя уже полгода и каждый раз думаю, что хочу поцеловать. Откашлившись, Дюша чуть не закричал радостно, подумал, что от чувств лопнет — ещё немного, и улыбнулся бы, как идиот, радостно, но вовремя взял себя в руки: перед Борей не хотелось опять позориться. И проговорил спокойно, только почти по слогам: — Можно. Боря оказался как-то слишком близко, губы его коснулись щеки, спуская ниже, и дюшино сердце предательски замерло. Потому что трепетно всё это, ласково. И страшно. — Только я не умею. Дюша покраснел, наверное, ещё сильнее — шестнадцать лет, а нецелованный. — Ничего страшного. Боря взял его ладонь в свою, скрестил пальцы и подался вперёд, вновь дюшиных губ коснувшись — и получилось как-то мокро, даже нескладно: подбородок защипало, очки чуть перекосились, да и сам Дюша ничегошеньки не понял. А Боря улыбался. — А если я тебя отпускать не захочу? — Почему не захочешь? — Люблю. Дюша замер. Со спины прижавшись, Боря голову положил ему на плечо, за талию нежно обнял. Губы его бесстыдно оказались под воротником рубашки — от этого щекотно и смеяться хотелось. От тепла чужого тела и прохладного, густого воздуха голова кружилась, дышать стало слишком сложно: Дюшу сморило, глаза закрывались, но Боря уснуть не дал — укусил за шею так, что Дюша вздрогнул. Не от боли. А от того, что понял — ему Боря в любви признался. Легко в ладони сердце положил, взамен не попросив и жеста — Дюша и не мог ничего дать: делать хорошо физически не умел, а морально для него, наверное, и вовсе ребёнок. Но Боря не уходил. Не бросал и терпел. — Не спи, — он поцеловал Дюшу в затылок, — Проводить тебя домой? — Я с мамой поссорился. Не хочу. — Тогда пойдём ко мне? — Пойдём.