Храм

Пробужденный ото сна, он совершенно точно знал, что должен сделать — убить. Порвать цепи, в которые его заковала сама бездна, и священным ритуалом оборвать падение всего мира в Ад; если он уже не пал. Каждый шаг давался с ударом меча: он помнил, что совершал. Каждая смерть невинного, каждый крик отчаяния врезался в подкорку ужасающей мелодией, а пластинка никак не хотела останавливаться. Если боги даровали ему избавление от безумия, то иного выбора не было: стать тем спасителем, что избавит от чумы всех остальных. Чего бы это ни стоило. Он входит в чужие покои словно в храм. Сколько бы стражей ни стояло у дверей, сколько бы голодных зверей ни сторожили ворота — Гандам всегда желанный гость. Псы лишь опускали морды, будто боясь кого-то сильнее, а охранники не позволяли даже мимолетного взгляда — цена неосторожности невероятно высока. Свинец в последнее время подорожал. Сония никогда не запирала двери. Уверенность в собственном бессмертии столь сильно заразила её сознание, что даже настоящие покушения не смогли переубедить её — лишь предзнаменованием новых развлечений над несчастным убийцей. Хватило одного движения, чтобы отворить врата в покои королевы этого прогнившего мира. Он убьет — настоящую виновницу, обитающую демоном в храме. Сейчас он может только надеяться, — от иронии хочется только рассмеяться, — что хватит сил на предстоящий ритуал. Взять на себя грехи своей королевы — самое малое, что Гандам мог сделать. Стать священником на одну ночь, проклясть себя еще сотню раз во имя единственной цели: спасения. Об искуплении остается только мечтать. — Не думала, что ты так быстро закончишь со своими планами, — она даже не повернулась, но увидеть улыбку в зеркале слишком легко, — и чего мой лорд желает теперь? Всего пара метров отделяет его от цели — и вместе с тем целая ночь. Единицы измерения: ленты платья на её плечах, застежка на спине, складки ткани и собственное желание принцессы. Он знает, — на уровне души и плоти, — что покачивание бедер, хитрая улыбка и зазывающие [едва уловимые] движения говорят отчетливое “да”. Но пока контракт не закреплен финальным словом, он не сдвинется с места. — Вас, моя Королева, — впервые Гандам не отворачивается и не прячет красное лицо в шарф, — если вы позволите. — Так ты просишь разрешения? — она тихо смеется и, наконец, поворачивается. Требовалось изрядное усилие воли, чтобы смотреть ей прямо в глаза, — в таком случае. Я хочу и позволяю тебе взять меня хоть прямо сейчас, мой Король. Будь он прежним, незамедлительно бы сорвался с цепи благоразумия и терпения, словно кто-то шепнул ему заветное “фас”. Порвать одежду, ведь разбираться с молнией слишком долго; оставить на коже яркие метки собственного господства: укусы, засосы, шлепки, получая в ответ протяжные стоны; Гандам не помнил все, что происходило во время чумы, но по ощущениям в теле, по едва сдерживаемым желаниям нетрудно было понять одно. Он был настоящим зверем. Теперь же не было прежних импульсов. Вместо резкого действа, смешанного с грубоватым порывом, мужчина подошел ближе [почти вплотную] и поцеловал Сонию. Одной рукой притянул за талию, другой — коснулся спины. Пусть глаза закрыты, почувствовать прикосновение чужой ладони на щеках нетрудно: как и уловить движение пальцев по шее, все ниже и ниже. В какой-то момент ему начало казаться, что она и вовсе пытается его придушить: подушечки пальцев слабо сдавливали кожу, но противиться не хотелось. Гандам помнил о четкой задаче, которая стояла за всем: взять на себя тяжелую ношу чужих грехов, спасти хоть такой жертвой от последствий проклятья и спутанного пути. Знал, что нужно делать, как и почему — теория не была загадкой за печатями. Но в тот момент, когда она прижалась к тонкой ткани рубашки, расправившись с ремнями на груди, он почувствовал, что его сердце заколотилось ещё быстрее. Дурман окутал сознание сладковатой дымкой, позволяя быть немного свободнее: коснуться губами тонкой шеи, чуть усилить хватку и быстрым движением расстегнуть молнию. Но платье продолжал придерживать. Гандам хотел сам его стянуть. Как только их лица вновь оказались на одном уровне, Сония обняла его за плечи и шумно выдохнула: несмотря на расслабленность, в воздухе витала плотная, почти удушающая атмосфера похоти. — Ты сегодня так нетороплив, — она оставляет легкие поцелуи то на щеках, то на шее, ни в коем случае не отстраняясь, — решил поиграться? Или тебе помочь немного разогреться? Можешь даже не умолять на коленях, считай это благословением. Время остановилось. Сладкая нега внизу живота стала медленно распространяться на все тело, в пальцах появилась слабая дрожь, а напряжение во всех мышцах продолжало нарастать: жаловаться на излишнюю холодность глупо, но потерять рассудок слишком легко. Особенно, когда девушка так горячо выдыхает, а бёдра (не)нарочно трутся рядом с ширинкой. Сакральное так легко подменить плотским. Гандам хотел ответить хоть что-нибудь. Но мысли перебивали одна другую, а пытаться думать в такой момент — слишком медлительно. Слишком много. — Будет богохульством заставлять тебя вставать на колени, кошечка, — кажется, на секунду он даже захотел провалиться под землю; но отступать было поздно. Потребовалось, считать не хотелось, целая вечность, чтобы отпустить талию Сонии и потянуть за ткань вниз: уловил движения, девушка даже чуть отстранилась, чтобы дать одежде упасть. Черные кружева ослепляли, гипнотизировали и манили какой-то необъяснимой магией; так и не заметишь, как тяжесть пальто больше не давит на плечи. Ведомый исключительно чувствами, он сделал несколько шагов в сторону кровати [почти наощупь], притягивая обратно к себе: впрочем, никто ведь не уточнял, на чьих коленях будет принцесса. Она успела только запустить пальцы в чужие волосы. Чувствует: горячее дыхание на коже, легкие укусы, переходящие в поцелуи — от ключиц до плеч, от плеч до шеи; крепкую хватку рук — на бедрах. До непривычного аккуратно, будто кто-то боится сломать ненароком, хотя сам когда-то с остервенением прижимал к кровати. Руки некуда деть, чужую спину царапает совсем легко — поторапливает, раззадоривает и ждет, когда терпение лопнет окончательно. Но — снова тонет, когда впиваются уже чужие когти. Но — тело слабеет под забытой нежностью, млеет и отвечает всему. Даже когда лиф отправляется на пол, Гандам лишь целует. Поглаживает, ласкает, избегает всякой грубости. Но, но, но, но — Сония чувствует, как сама готова попросить, лишь бы он не прекращал. В какой-то момент рука опустилась ниже: пальцы легкими движениями рисовали неведомые ей знаки, оттянули резинку трусов — хотелось чуть привстать, чтобы помочь вовсе избавиться от них. Только вместо движений получилось лишь шумно выдохнуть и зажмуриться от прикосновений. Каждое ощущение ей знакомо: чувствует собственный жар, как между ног все становится совсем влажным, но единственное, о чем она может думать: “черт, да почему ты такой медленный.” Сонии начинало казаться, будто он издевается: играется, смотрит на истому с садистским удовольствием и ждет, когда же королева снизойдет до мольбы. Когда последняя капля гордости окажется растопчена отчаянным желанием. Движение пальцев становилось совсем немного быстрее. Достаточно, чтобы наслаждение стало ощутимее, но слишком мало, чтобы наконец потерять голову. Невольно, сама того не замечая, она стала подаваться навстречу, одной рукой опираясь на плечо, а второй — потянувшись наконец к штанам. Она не собирается оставлять это без мести. — Я вроде бы сказала, — то слегка давит, то гладит, на ощупь находит молнию и медленно тянет вниз, — чтобы ты взял меня прямо здесь. И прямо сейчас. Шепчет на ушко, пока Гандам замер от неожиданности. Стоило потерять бдительность, отвлечься на столь любимый голос и попытку избавиться от белья, как он тут же оказался опрокинут на постель. Теперь уже руки принцессы заставляют его давить в себе тяжелый вздох: опускаясь ниже, она царапала его грудь и живот, пока вторая с нарочитой неторопливостью поглаживала член сквозь ткань. Можно было ожидать многого — что она повторит в точности его действия, что попросту оседлает его в ту же секунду, как все надоест, однако королева лишь медленно поднялась. На ходу сбрасывая оставшееся нижнее белье [Гандам поспешил сделать то же], покачивая бедрами максимально заметно, Сония подошла к своему туалетному столику и открыла один из ящичков. В руке мелькнула блестящая упаковка, которая тут же была разорвана. Шаг, второй, третий — Сония смотрит на него сверху вниз с хитрой улыбкой. Он попытался приподняться, но был остановлен моментально: она опустилась к нему, нависнув над шеей. Поцелуй, укус, поцелуй, укус — влажной цепочкой вплоть до тех пор, пока она не села верхом на бедра. Сердце бешено стучало, кровь била по вискам: он не мог оторвать взгляда от обнаженного тела. Пока девушка быстрыми и уверенными движениями надевала презерватив, Гандаму казалось, — в горле совсем пересохло, — что он готов умереть и воскреснуть. Переродиться в миг самого близкого единения, крещение меж обожаемых ножек, снова и снова выслушивать горячий шепот, исповедующий о каждом совершенном грехе. Он чувствовал, как сам уже не хотел терпеть и ждать. Впрочем, как и Сония. Один шлепок перед тем, чтобы скинуть с себя принцессу. Более медлительности не было места: как только она обняла его ногами, прижалась всем телом, Гандам вошел с тихим стоном. Каждое движение отдавалось электрическим разрядом. Вперемешку с горячим дыханием, жгучим дурманом, приходило забытье: заклинания стёрлись с уст, превратившись в глухой полурык, знаки и вовсе стали обычными укусами без всякой символики. Сония говорила и слова эти врезались в память, усиливали каждое мгновение. — Быстрее. — Обожаю. — Дорогой. Гандама на секунду поглотило одно единственное осознание — настолько же сильно он любит свою королеву. Безумие обдавало удушающим фимиамом, движения то теряли всякую плавность, то набирали темп, то напротив — пытались сохранить остатки былой нежности. Перед его глазами то жмурились от удовольствия, выгибаясь и ещё плотнее прижимаясь, то дрожащими руками оставляли совсем легкий удар на ноге: хотя Сония сейчас совсем не была наездницей. В какой-то момент Гандам остановился, — к великому неудовольствию девушки, — и выпрямился. Опалённое, горячее, напряженное в ожидании кульминации: тело принцессы казалось ему в этот момент самым прекрасным из сокровищ прогнившего мира. — Темная Королева, — запрокинув ножки себе на плечи, он вновь наклонился, — согласна ли ты, что являешься самой низкой из грешниц? Сдерживаться самому слишком трудно, на последних струнах разума. Но ждёт. — Согласна, — ответ на выдохе, нотки отчаяния со сладким признанием. — Согласна ли ты искупить каждый грех в моем пламени? — Согласна. На секунду Гандам позволил себе улыбнуться. Но в то же мгновение скрыл ту поцелуем, а сам — отбросил рамки. Как она молила — быстро. Как она желала — сильно. До краснеющей кожи, до искренних стонов [лишь для одного], до лепетаний на других языках, будто бы благодаря каждого из богов за удовольствие и наслаждение. Руками теперь схватила простыни, до белых костяшек сжала кулаки и поджала, — только бы не сломала ему кости или шею, — ноги: последняя дрожь прошлась по телу и затем разлилась полным расслаблением. Довольная улыбка на лице, запрокинутая на подушке голова, тяжелое дыхание — Сония действительно благословлена. Даже на миг впившиеся в бёдра пальцы и последние движение не отвлекли ее от блаженства. Она не спешила вставать или отворачиваться. Приглаживала чужие волосы, спокойно и умиротворенно. Будто не было никакой скверны в душе, будто убийства и хаос были чем-то столь далеким и несущественным, что и вовсе — несуществующее. Нечто забавное и невинное, мелочное да не стоящее внимания: словно то было совсем не царство Сонии Невермайнд. Гандам лёг рядом и обессиленно выдохнул. Пусть часть плана выполнена, самое сложное впереди — найти, уничтожить, отправить в Ад и освободить каждого от крепких пут, в которых когда-то был и сам. Неизвестно, останется ли в живых, не помешают ли бывшие соратники: в голове так много сомнений и переменных, что хотелось волком выть. — Чего хмуришься, — тихий голос отвлек, заставил посмотреть на довольную кошку, устроившуюся прямо на его плече, — задумался о чем-то? — Нет. Не обращайте внимания, моя леди. Наверное, он может позволить себе отдохнуть несколько часов. Рядом с ней.