Сладость

      Снежка, до отвратных бабочек в животе, приторна. Аж зубы сводит.       Ее ангельская правильность доводит до сахарного послевкусия от секундных приветствий, плавно переходящих до легких, еле ощутимых соприкосновений. А льдисто-холодная рука, со множеством хитросплетений вен и сосудов под бледной кожей, становится ежедневным сахарно-белым наркотиком. Аж выворачивает наизнанку.       Ее смех звучит перезвоном колоколов, а мягкий и нежный голос волшебницы слаще всякой музыки. И ему кажется, что ее можно слушать вечность. Но больше всего ему нравится, как в кромешной темноте, полушепотом звучит сказанное на выдохе его имя — и оно звучит как мольба и молитва одновременно. Аж до безумия неправильно.

***

      Князь наблюдает, как снежинки падают с неба, а земля покрывается снежным пухом. Словно застеленная сахарной пудрой. Он переводит взгляд на Снежку, что стоит справа от него. Все такая же неизменно приторная,протягивает руки к небу. Морок повторяет ее движение и чувствует, как множество застывших капелек воды, царапнув кожу, мгновенно таят, только соприкоснувшись с кожей. И он думает, что ему бы хотелось, чтобы этот сладко-приторно-холодный ангелочек расплавился от адского контраста между ними. А то частых елейные улыбок и призрачных поцелуев в щеку — хотелось еще больше, а слушать манерно тянущиеся гласные его имени — слушать дольше. И это ненормально.       А Снежка все стоит, смотря синевой моря на грифельное небо. Потом, с влажными глазами и выражанием глубокого страдания, поворачивается к Владу. И смотрит прямо, будто в душу заглядывает.       А Влад смотрит на губы — точно облизанный барбарис — и его это манит. И проблема кроилась в этом.       — Девочки не поймут, — всхлипывает Снежка.       — Никто не поймет, — Влад стискивает ее в обьятия и недосказанность снежинками кружит вокруг них. Он не признается, что всегда понимал неправильность их отношений. Она могла бы признаться ему в том же.