Девочка из сквера

      Ночь, улица, фонарь, аптека… И труп, конечно, труп. Кто же ещё мог заставить майора с капитаном выбраться из кровати в третьем часу ночи? А говорят, что мёртвые уже никак не могут повлиять на то, что происходит в мире живых.       Котов оглянулся. Вокруг не было ни души, только горело несколько маленьких красных светодиодов на ближайших магазинах, оповещая о том, что включена охранная система, а ещё в окне на третьем этаже горел свет. Наверное, кто-то так и уснул.       Впрочем, думать об этом не приходилось. Глаза периодически ослепляла вспышка фотоаппарата, которым орудовал Лисицын, пока он сам, высвечивая улицу небольшим фонариком, пытался найти улики.       А рядом участковый, которого сюда вызвали, брал данные у свидетеля, который и нашёл здесь этого несчастного.       Котов вздохнул.       Да, Блок был прав как никогда: всё так циклично, и даже смерть не освобождает от страданий. Тихо продолжая бормотать строки известного стихотворения, Лисицын протянул руку в хирургической перчатке к голове жертвы, поворачивая её набок. И в самом деле, вся его шея усыпана какими-то странными тёмными пятнами: то ли синяки, то ли засосы. В любом случае, жизнь покойный вёл активную. — Да тут темно, как в Аду, — наконец-то сдался Котов, потому что не смог обнаружить ничего ценного. В кромешной мгле, освещаемой лишь двумя хорошими, но небольшими фонариками, едва ли можно было собрать улики. И капитан, чей сон — точнее, что-то похожее на него — был прерван очень злился, что бесполезно тратит время. — Согласен, — сидя на корточках, напоследок осветил с ног до головы убитого майор. — Лейтенант, — обратился он к участковому, — огородите место преступления и оставьте здесь дежурных, чтобы зеваки не затоптали утром. — Так точно, товарищ майор, — только и смог, что отсалютовать паренёк.       По его нерадостному выражению лица сотрудники ФЭС поняли, что ему самому придётся остаться здесь до утра, пока часов в семь или в восемь не приедут обратно эти двое. А оба Константина, собрав вещи, разъехались: майор обратно в ФЭС, потому что дежурил, а Котов — домой, откуда его одинокий тёзка и вытащил.       Район, где он жил, Костя любил. Естественно, везде есть свои недостатки, но ими были только несколько жильцов, которые расположились вокруг его квартиры: слева — семья с тремя детьми, самому младшему из которых месяцев семь, кажется; напротив — девушка, которая вела не совсем приличный образ жизни (очевидно, попала в дурную компанию и даже не подозревает этого), из-за чего её несчастной чихуахуа приходится громко и очень мерзко тявкать у дверей, умоляя по утрам пьяную жительницу выйти с ней на прогулку.       В остальном же его квартира была похожа на рай: помимо того, что, в целом, удобное расположение, которое позволяет ему не опаздывать на работу, так ещё и рядом (буквально через узкий односторонний проезд) есть небольшой сквер, на который у него выходят окна. Живёт он не очень высоко, поэтому частенько по вечерам, выпивая чай или кофе (или ещё что-нибудь), капитан смотрит в окно, наблюдая за тем, что происходит.       Хотя, по правде говоря, не всегда ему удаётся ещё застать там кого-нибудь. Если он приходит вовремя, то ещё шансы есть. И раньше он всё чаще замечал там одну и ту же девушку. Сперва он не придавал значения тому, кого он видит в сквере, пока не начал примечать среди всего хаоса природы одну и ту же маленькую фигурку на лавке: у неё были узкие плечи, которые обычно были накрыты какой-нибудь кофточкой или кардиганом (ближе к ночи холодало, и даже в тёплый июльский вечер, если просто сидеть на одном месте, можно покрыться мурашками). Волосы она то заплетала в хвост, то в косу, а иногда — и это было лучше всего — она оставляла их распущенными. Тогда они красиво лежали на спине и плечах, ветер их трепал. Впрочем, последнее он не любил.       Иногда она ходила туда-сюда, словно что-то пыталась измерить шагами. Выглядело очень забавно и совершенно немного подозрительно, но, когда она вдруг разворачивалась в другую сторону кружась (наверное, она когда-то занималась танцами и это вошло у неё в привычку) и её свободное летнее платье разлеталось, а через его окно было видно её лицо, девушка выглядела совершенно невероятно.       Порой она слушала музыку, постукивая ногой по асфальту, пока не начинала играть та самая, очевидно особенная для неё, песня — тогда она начинала танцевать. Реже всего она игралась с детьми. По ней нельзя было сказать, что они её раздражают или мешают, но она никогда не пыталась заводить сама с ними беседу. Время от времени это выходило само по себе, и тогда уже она отдавалась этому без остатка. И дети, кажется, обожали её. Он, к слову, тоже.       Вокруг неё был какой-то совершенно необыкновенный образ. Наверное, именно поэтому он никогда не выходил, чтобы с ней познакомиться, хотя очень хотелось. Наблюдая за ней отсюда, из окна своей квартиры, он видел что-то по-настоящему новое и невероятное, словно все чудеса, вся благодать и добро этого мира сошлись здесь, в одном маленьком человечке. Если бы этот образ разрушился, то капитан вряд ли бы смог жить дальше так, словно он ничего не потерял. Он бы до конца жизни что-то искал, как выброшенный щенок, но никогда не находил.       К слову, о бездомных. Пару раз он видел её в своём дворе, когда шёл в свой выходной домой из магазина. Она сидела на корточках у одного из подъездов, бережно насыпная в какую-то пластмассовую посуду корм для бездомных котов. Сперва они относили к этому недоверчиво, но девушка настойчиво продолжала заботиться о них — и они тоже полюбили её доброту. Так, однажды, он словил себя на покупке еды для котов, и даже не подумал о том, что это как-то неправильно.       Её любовь — не к нему, а просто к миру, к жизни и обыкновенным вещам, которые другие старательно избегают и не замечают, как ненужный хлам — мирила в нём абсолютно всё. Возвращаясь домой злым, он по привычке насыпал еду для котов, которые, привыкнув к компании Константина, приучились ластится к нему. И это успокаивало его. Но если бы не было её, то он бы и не подумал пойти на помощь им.       В квартире раздалось шарканье, а потом, ступая мягкими подушечками на пол, встречать мужчину вышел кот, названный, за неимением лучшего варианта и времени на раздумья, Черныш. Кажется, он слышал, как она сама его называла, и это вызывало у него много вопросов, например, как можно было назвать таким именем животное, которое далеко от чёрной окраски. Впрочем, Котов мало думал.       Они с Чернышом спали рядом на кровати, утром вместе завтракали, а потом, уходя на работу, капитан очень сильно надеялся, что его питомец не умрёт с голоду. Но у него была долгая практика жизни на улице, так что к плохим условиям ему было не привыкать.       И в 8 утра он был уже снова на месте преступления. При дневном свете было гораздо лучше видно, но многое всё равно оставалось непонятным для капитана. Например, что он забыл в этом месте среди ночи? Почему у него в кармане обнаружилось огромное металлическое кольцо с десятком ключей от амбарных замков? И что, в конце концов, произошло с его шеей?       Котов посмотрел на напарника, который с серьёзным выражением лица, словно понимает больше, осматривал белую линию на асфальте, где раньше лежал труп. Оглянулся по сторонам. Рядом был банк и какой-то продуктовый магазин. — Костя, — позвал его Лисицын, — сходи-ка и возьми записи с камер наблюдения.       Он пошёл, продолжая рассуждать о том, что могло произойти с этим мужчиной, что он обнаружился здесь, в то время как большое количество ключей на связке говорит о том, что он вполне может иметь какую-то неплохую и, очевидно, важную загородную недвижимость. Да, странно это всё.       И тогда Котов подумал, что сейчас ему не хватает той милой девушки перед глазами. Наверное, если бы он увидел, как она перелистывает страницу книги (а читала она очень много, он считал количество прочитанных ею книг по обложкам) или гладит чью-то собаку, то он перестал бы быть таким раздражённым и нашёл ответы на все нужные вопросы.       Хотя, конечно, увидеть её невозможно: после того сентябрьского дождя, который пришёл на смену приятного августа, когда он был в отпуске и мог хоть целые сутки наблюдать за ней в окно, она больше не появилась. Испарилась, будто была простым сном в летнюю ночь. И, кажется, даже сейчас, когда прошло около года с тех пор, как она перестала приходить в сквер, Костя мечтал о том, что однажды, придя домой после трудного (или не очень) дня увидит её в окно: на ней будет свободное платье какого-нибудь голубого или белого цвета, а сверху лёгкая светлая кофточка. И она, кружась в белых кедах по асфальту, будет самой счастливой и самой прекрасной девушкой на всей планете.       От мыслей о ней Котову начинало казаться, словно она уже близко. Это была одна из тех настойчивых мыслей о человеке, когда ждёшь его в гости: сердце немного быстрее начинает биться, а думать только и остаётся о том, всё ли готово. И это приводит всё в полный хаос, конца и края которому нет.       Все его движения резкие, отрывистые; а ладошки всегда чуть влажные, словно он простудился и теперь покрывается холодным потом. И дело совсем не идёт, только иногда заглядывает в лабораторию к Холодову и Тихонову, чтобы узнать, что у них по уликам. И каждый раз, получая какую-то информацию, брови его сходились к переносице, будто ему сказали полнейшую чушь, а потом — так же быстро он становился безмятежным и спокойным.       И всё ждал, ждал, ждал… Это сводило с ума, но не столько его, сколько всех вокруг. Рогозина время от времени спрашивала, не болен ли он. Болен? Ну, это как сказать. Физически — нет. А по факту — да. Кажется, у него серьёзный диагноз, игнорировать который никак нельзя: паранойя. Да, так, точно, паранойя. И вылечиться от неё было просто невозможно. — Галина Николаевна, Галина Николаевна! — верещал Иван, залетая в кабинет к начальнице. Пару секунд спустя за ним подоспел и второй работник лаборатории. Оба были взволнованы, но в таком из поведении была какая-то капелька радости. — Кажется, я понял! — Что ты понял, Иван? — полковник жестом показала им обоим сесть на места рядом с оперативниками. Они как раз занимались тем, что прорабатывали версии. — На записях с камер, которые принёс нам Котов, отчётливо видно, что убийца — девушка, но, к сожалению, из-за времени и маскировки её лице невозможно определить, кто это, но я кое-что нашёл, — Тихонов сделал паузу. — Не тормози, говори, что нашёл, — тут же взбунтовался Котов, которому эти игры в «угадайку» совсем не нравились.       Ваня раздосадовано оглядел капитана, но не стал ничего говорить: в последнее время он всегда как на иголках. Так что же тревожить его больную душу? — На одежде и теле убитого мы нашли несколько разных образцов ДНК, правда, старых уже. Поэтому потребовалось время, чтобы определить кое-что. В общем, покопавшись немного, мы обнаружили совпадения ДНК по трём из пяти пропавшим в сентябре девушкам, ну, помните, то громкое дело о блондинках? Говорили ещё, что маньяк объявился, — немного неуверенно начал говорить Тихонов, почёсывая затылок.       Лисицын и Рогозина кивнули. Дело было действительно громкое и вызвало бурную реакцию общественности, но очень быстро пошло на спад: буквально через несколько недель всё заявления о пропаже девушек были изъяты теми, кто их и написал, мол, девочка просто слегка загуляла. И расследование никто вести не стал. — Есть предположение, что похититель всё-таки был: об этом говорят следы на одежде убитого, как и отпечатки пальцев на ключах. Наверное, девушки пытались сбежать, — протягивая результаты анализов начальнице, говорил Тихонов. — Но и это ещё не всё. Ведь родители похищенных забрали свои заявления, возможно, их шантажировали. Мы с Андреем обзвонили жертв того похищения, всё ответили на звонки по своим мобильным телефонам, значит, действительно уже дома. — И ты хочешь сказать, что одна из тех девушек могла его и убить? — решила уточнить Галина Николаевна, которая ни на секунду не теряла поток мыслей компьютерного гения ФЭС. — Это хороший мотив. — А есть адрес того места, где хотя бы предположительно могли держать девушек? — спросил Лисицын. — Да, нашему покойному Воронову принадлежит дом в деревне. По документам, он купил его в мае 2018 года. — За четыре месяца до похищения? — вряд ли полковник удивилась, скорее, провела простые математические вычисления раньше остальных. — Так, Костя, — обратилась она к Котову, — возьми адрес этого дома и поезжай, посмотри, что там, как. Хотелось бы знать, что на самом деле с девушками делал этот Воронов.       Капитан кивнул, поманив к себе пальцем технического гения ФЭС, который тут же через стол протянул сотруднику листок. Говорить с ним лишний раз было бы опасней для самого себя, а поэтому Тихонов избегал каких-либо контактов с нервным мужчиной. — А ты, Костя, — посмотрела Галина Николаевна на майора, — возьми адреса всех похищенных девушек и доставь их сюда. Хотелось бы поговорить с ними, вероятно, одна из них не смогла пережить то, что он с ними делал. — Так точно, — сказал Лисицын.       На этом незапланированное совещание было закончено. К завтрашнему вечеру, если он быстро обернётся, всё будет закончено, а потому Костя тут же поехал по адресу на бумаге. Впрочем, несмотря на то что он хотел справиться поскорее, сильно он не гнал: он сам прекрасно осознавал, что болен и находиться вне безопасности, особенно за рулём.       Через пару часов он был на месте. И, держа в кармане тяжёлый пакет для улик со связкой ключей, Константин впервые растерял всё своё самообладание. В одной руке он нёс чемоданчик ФЭС, где было всё необходимое для работы на выезде, а другой пытался достать ключи. Здесь, на крыльце этого дома, была какая-то не очень хорошая аура. Находиться здесь совершенно не хотелось, но выбора у него тоже не было.       Котов зашёл в сам дом, но там не было ничего такого. Комнаты как комнаты. Даже никаких подозрительных шкафов, ковров и чего-то подобного не было. Да, лёгкий беспорядок, но с кем не бывает. Мужчина ещё раз глянул на связку с ключами: если это был тот самый дом, то что-то же должно всем этим открываться. И капитан вышел из дома, чтобы найти вход в какой-нибудь погреб или подвал. И конечно же нашёл.       Правда, радость быстро сменилась на злость, а она — на гнев и серьёзное раздражение. Появилось мерзкое чувство, что ему совсем не нравилось принадлежать к мужскому полу, по крайней мере, к той его части, которая считала себя вправе обращаться таким образом с девушками. Заключённые (даже самый опасные и чокнутые) живут в лучших условиях, чем те, что были тут, в этом подвале. Помимо того, что какие-то грязные тонкие матрасы безо всякого белья служили кроватью, а наволочка, набитая старыми газетами или соломой — подушкой, а кормили их, вероятно, из собачьих мисок, так тут в смежном помещении была ещё и комната для пыток, судя по тому, как всё было обставлено. Деревянный стол с ремнями, шокеры и много другого непотребства. Были здесь, естественно, и шприцы, пустые бутылки…       Собирать тут улики было совершенно неприятным занятием, но работа того требовала. На каждом матрасе были следы крови и биологического вещества, как и на том «столе». Очевидно, что он насиловал их. Очень грубо и жестоко. — Вот мразь, — шикнул он, желая со злости пнуть здесь что-нибудь, всё равно, раз он уже мёртв, никто не будет заниматься делом о похищении и изнасиловании пятерых молодых девушек. Никому это теперь и даром не нужно. А потом он обратил внимание на кое-что другое. На полу недалеко от места, где он совершал свои грязные делишки, были какие-то следы. Капитан оглянулся по сторонам, чтобы найти здесь что-нибудь, что могло их оставить, и не прогадал: у стены лежал сложенный штатив от фотоаппарата. Он, что, всё это ещё и на камеру снимал?       Закончив здесь, Костя пошёл обратно в дом, чтобы отыскать там камеру: в квартире покойного её не было, в подвале — тоже. И если у него нет больше никакой недвижимости, то спрятать негде. Она должна быть здесь. После не очень долгих поисков мужчина полез на антресоль. И выпал сектор приз, потому что камера оказалась там, а в чехле лежало ещё несколько флешек. Но желания смотреть на содержимое фотоаппарата не было.       На следующий день он пошёл на работу с ощущением того, что вчерашняя злость ещё не прошла. Но Котов знал точно, что ещё больше сердятся двое людей в лаборатории, которым он вчера на ночь глядя подкинул работёнки. Но в этом отношении его совесть спала крепко, поэтому лишний раз волноваться не приходилось.       После небольшого совещания у Рогозиной, сошлись на том, что нужно привозить девушек. Конечно, об этом договорились ещё вчера, но потом полковник сама же и отменила свой приказ, решив, что сперва надо насобирать улик против Воронова, чтобы найти того, кто мог бы убить его.       Через часа два начались допросы. Галина Николаевна занималась этим сама, в то время как Котов находился в комнатке за стеклом, а Лисицын, выполнив свою работу, отправился в лабораторию, чтобы посмотреть, что пока выходит у Тихонова и Холодова по уликам из дома в деревне.       Девушки заходили одна за другой, и всё похожие, как на подбор. Милые худенькие блондинки, разве что рост разный. Они ощущали себя не очень уютно в стенах допросной, постоянно оглядывались и оборачивались. Поведение одной из них — кажется, её зовут Кристина — вызывало массу вопросов: она была самой первой жертвой Воронова, пробыла в этом подвале порядка… Наверное, месяцев шесть. И она постоянно пыталась оправдать своего насильника. Котов знал, что, хоть и не показывает этого при девушках, Рогозина очень сильно сочувствует им. Особенно Кристине и её стокгольмскому синдрому.       А потом зашла она: опущенные худые плечи, мешковатая чёрная одежда, словно она хотела скрыть своё тело, и распущенные волосы. Он узнал её, хотя от той девушки, которая весело танцевала в сквере и бескорыстно помогала бездомным животным, сейчас ни осталось ничего.       Она сидела, округлив спину, хотя всегда держала её прямо; смотрела на свои руки, сложенные аккуратно на столе; говорила тихо и совершенно безрадостно. Она больше не была тем самым возвышенным образом, за которым из своего окна капитан наблюдал почти всё лето. Теперь перед ним была реальная девушка: разбитая, потерянная и уставшая.

«Во что я влюблён?»

      Его злость сменилась на смятение, а оно — на стыд. Совесть неожиданно решила напомнить о себе. Наверное, так надо. Было очень странно смотреть на неё через окошко и не видеть, как она радостно смеётся и веселится.       О боже. В этот момент он возненавидел себя. Костя действительно любил её, и сейчас его чувства никуда не пропали. Да, любил, причём его чувства была намного выше обычного инстинкта размножения. Возможно, никто больше не смог бы понять, как она была ценна для него. А он даже никак не смог помочь несчастной девушке. Кажется, его последний год одолевало множество мыслей о том, куда могла она пропасть. Думал даже о том, что могла выйти замуж или умереть.       А с ней, на деле, произошло кое-что похуже даже самого жестоко убийства. Она сидела в неволе и страдала так сильно, что сравнить с каким-нибудь личным опытом было невозможно. От одной мысли, что их убитый прикасался к ней, Котову хотелось убить его ещё раз. — Расскажите о том, кто был там ещё, — попросила Рогозина. Она не давила на девушку, не требовала подробностей, не спрашивала в лоб. — Нас там шестеро было, — уже на этих словах и Галина Николаевна, и Константин удивились: были сведения только о 5 девушках. Откуда появилась шестая? — Вот эти девушки, — указала она на фотографии перед собой, — и ещё одна. Сестра Юли, — она ткнула пальцем в одну из фотографий. — Сестра? Неужели родители не знали, что она пропала? — спросила Рогозина. — Я не знаю, — пожала плечами блондинка. — Кажется, у неё был жених, я видела на пальце обручальное кольцо, — она промолчала, а потом начала снова говорить, но уже не о девушках: — Знаете, он странный был: держал нас в одной комнате на привязи за ногу, кормил из собачьих мисок, делал, что хотел, словно мы не люди вообще, — она говорила таким тоном, что хотелось взять пистолет и выстрелить себе в голову, лишь бы не слушать того, как жертва насилия рассказывает о воспоминаниях. Наверное, её мучают ночные кошмары. Хотя, скорее всего, она даже не спит: это видно по её осунувшемуся лицу, по её кругам под глазами и бледному цвету кожи. — Но он не ставил своей целью нас убить. И вообще никак не объяснял свои поступки. Просто делал. А потом просто в какой-то момент отпустил, словно не боялся, что мы или наши близкие будем разыскивать его. А его никто потом и не искал. — Почему? — задала вопрос полковник, когда поняла, что девушка начинает добровольно идти на контакт. — Видео, — её голос звучал не очень уверенно. Значит, она сама делала предположение. — Он записывал на видео, как издевается над нами, а ещё как мы ведём себя, когда он накачивал нас наркотиками и прочей ерундой… Это разрушило бы не только наши жизни, но и родителей тоже. Поэтому все решили просто замять это дело.       Было ещё пару вопросов, но полковник решила, что с бедной девушки достаточно — она уже едва ли сдерживала слёзы и истерику. — Хорошо, спасибо, что согласились нам помочь, — Рогозина поднялась со стула. Следом за ней и девушка.       Она закашлялась, а потом — начала медленно оседать. И Котов, увидев это, вылетел пулей из комнаты, залетая в допросную. Он поднял её на руки. Сделал он это намного быстрее, чем успел подумать о том, что же будет дальше. У капитана не было ни одной мысли о том, что случилось и какой должен быть план действий. Он посмотрел на начальницу, которая тут же принялась проверять пульс. Слабый. Кажется, она умирала. — Быстро, в морг!       Костя застыл буквально на секунду, как обычно бывает, когда исподтишка ударяют по голове, например. Замираешь, пока мозг обрабатывает информацию, а потом уже выходит какая-нибудь реакция. Рогозина нетерпеливо указала головой на дверь, что и послужило механизмом для работоспособности Константина. Конечно же, Валентина! Она же определённо знает, что случилось и как помочь.       Несколько нехитрых манипуляций Антоновой закончились тем, что она вынесла свой приговор. И следом милосердно добавила, что, конечно, приложит все усилия, чтобы спасти бедную, несчастную девушку. Она принялась искать какой-то препарат, набирать его в шприц и делать укол. Кажется, она была более-менее довольна результатом, но по-прежнему не могла дать никаких гарантий. — Кажется, я поняла, — вдруг заговорила Рогозина, моментально оказываясь в дверях. — Валя, пошли с нами и прихвати с собой лекарства на всякий случай. — Что вы поняли, Галина Николаевна? — крикнул вслед женщине Котов, который так отчаянно не хотел снова оставлять девушку одну. Конечно, отсюда она бы никуда не ушла, но, потеряй он её снова, и сам был бы готов лечь под нож. Возможно, слегка утрированно, но приходилось справляться со своей паранойей хоть так. — Я поняла, кто убил Воронова и, возможно, причастен к отравлению.       События развивались стремительно. Жизнь в ФЭС кипела, как никогда. Это дело — странное и непонятное как минимум поведением убитого — не нравилось никому, а после улик из того дома так Андрей с Иваном возненавидели это всё. Но приходилось подавлять в себе какое-то раздражение и разочарование.       Да, к слову, об убийце. Рогозина оказалась права. Всё это была та сама Юля, о чьей сестре ни один из оперативников ни слова не слышал. Её рассказ, конечно, тронул до глубины души, но по-прежнему заставлял сотрудников Федеральной Экспертной Службы следовать закону. — Родители не написали заявление о пропаже, потому что были уверены, что она уехала на отдых со своими подругами. Знаете, у неё должна была быть скоро свадьба, — а голос Юлии был не такой, как у всех девушек до этого. Она говорила с таким холодным безразличием, свойственным Богу по отношению к тем, кто просто в него не верил. Это нагоняло страх, но не сочувствие. — Но, знаете, после того, что этот урод с ней сделал… Она была такой слабой и простодушной, что не смогла этого вынести. Родители и Коля — её жених — поддерживали её, но она всё равно покончила с собой, — девушка поджала губы и закачала головой. Она откинулась на спинку стула, усмехаясь. И было в ней что-то от Дьявола, что-то невероятно злобное. — Он бил нас, использовал шокер, — а потом она перешла на шёпот и добавила: — Он любил, когда мы кричим. Ему нравился шум, — кажется, она нисколько не пожалела и не беспокоилась о том, что убила. — А я люблю тишину.       Галина Николаевна не смотрела на неё осуждающе. Вероятно, будь она в таких же условиях, то тоже пострадала бы психика и она пошла на такое. — Я знаю, что вы хотите сказать, — скривилась Юля, — месть — это низко и подло, надо было сообщить в органы и всё такое… Да, вы правы, месть, может, и не лучшее побуждение, но так и я не ангел.       Рогозина никак на это не отреагировала. Она не собиралась ни в чём упрекать преступницу. Она просто хотела справедливости. Это нормальное желание. — А остальные девушки? Их отравление — ваших рук дело? — спросила полковник. — Да, — спокойно призналась Юля, — но вы вообще видели, на что похожа их жизнь? У одной стокгольмский синдром; вторая впервые за эти месяцы вышла из дома, сидит, боится дышать, у неё паранойя и шизофрения; третья глотает снотворное пачками, будто завтра будет лучше; а у четвёртой депрессия и прочие вытекающие из этого последствия: недосып, недоедание… Этот урод не просто изнасиловал нас, словно мы не живые люди, он оставил нас такими, даже не дал умереть. Ох, он ужасен. Я лишь хотела им помочь.       На том дело было и закрыто. Это не принесло никому радости, потому что следование закону не означает справедливость. Они понимали, что Юля поступила храбро, выступив против человека, который приятно им много боли, но никак не могли помочь ей, кроме как умолчать об умышленном отравлении и сказать, что это была явка с повинной. Возможно, она никогда не переживёт этого потрясения и покончит с собой прямо в тюрьме. Но это будет в будущем, ещё не скоро.

***

— Татьяна, как вы себя чувствуете? — спросила дружелюбная медсестра светловолосую девушку. После того отравления, которое было обнаружено в стенах ФЭС, всех девушек доставили в больницу. — Кажется, уже лучше, — девушка поджала плечами. Оставалась ещё общая слабость и сильное недомогание, но она не могла сказать точно, связано это с отравлением или с образом жизни в последние пару месяцев. — Ну хорошо, — что-то пометила себе на листике медсестра, — тогда отдыхайте пока. Скоро будет завтрак, потом придёт врач для осмотра.       Таня кивнула, провожая работницу до дверей палаты. И параллельно с этим она глянула на тумбочку, которая стояла рядом: там, как и в любой другой день, стоял свежий букет цветов. К сожалению, девушка никогда не могла словить того, кто оставлял ей здесь эти милые подарки. Да и записки со стихами и пожеланиями были в её жизни чем-то новым.       Девушка протянула руку и взяла сложенный пополам лист. Кем бы ни был этот тайный поклонник, но он попадал всегда в точку, словно знал, каких поэтов она любит. Но ни один её знакомый не мог быть этим человеком: никто из них не был романтиком, чтобы поступать так. Да и как-то потеряла она контакты с ними в связи с последними событиями. — Извините, — окликнула она медсестру в последний момент, — а вы не знаете, кто приносит цветы? — Мне жаль, но я не могу сказать вам этого, — по-доброму улыбнулась девушка, посмотрев на пациентку. — Но он приходит каждый день и интересуется вашим здоровьем, — кажется, медсестра была действительно рада тому, что у Тани есть человек, который о ней заботиться. — Он обещал, что, когда вам станет лучше, придёт. А пока он просит, чтобы вы хорошо кушали и отдыхали. — Спасибо, — смутилась от такого заявления Татьяна, но решила, что определённо хочет узнать, кто же её тайный герой.       От одной мысли о том, что есть такой человек, Татьяна Белая — а это всё время была именно она — улыбнулась. Наверное, если бы Котов это смог увидеть, то был бы непременно счастлив. Ведь неважно благодатный образ или разбитый вдребезги человек — она всё равно остаётся его любовью, даже если сама об этом не знает. В конце концов, он никогда не хотел получить целую вселенную; он хотел только её.