4 туза

      Теперь всё станет хорошо, всё снова на своих местах — Минхо с Чонином, Джисон одинок. Наверно так думается каждому обывателю клуба, но если бы не одно но. Какое но? А такое, что Минхо ловит себя на мысли этой ночью, что скучает по Джисону. Скучает по его объятиям, по его непонятной бубнёжке под утро, от которой старший лишь сонно улыбался, прижимая Хана ближе к себе. По его горячим поцелуям, которые вчера ледяной водой окатили его, заставив вспомнить всё. Сейчас он лежит в одной постели с Чонином — чувства остывают. Минхо понимает одно — вчера он врал. В его голове только один человек и этот человек не спал всю ночь, убиваясь в истерике на холодной чужой кровати и если бы ему хоть каплю смелости — он бы тоже с радостью полез на табуретку и в петлю. Но Джисон слабак. Слабак он от того, что неустанно верит тому, что мог пробудить в Ли умершие чувства к нему. Пробудил. Но теперь Минхо предстоит нелегкая задача — заставить Чонина разлюбить. Он не может бросить его сам, но может поспособствовать тому, чтобы Чонин бросил его. Голова взрывается от всего, что там накопилось. Пока Минхо ломает голову, Чонин тоже думает, только не о Ли, а о Хване. Почему-то вчера его окружало такое родное тепло, пока Хёнджин был рядом. Его не хотелось отпускать, хотелось прижаться к нему ближе. Какой странный парадокс — они уже влюблены в других, но не могут друг друга бросить. Они признались в этом себе, но не могут сказать это вслух. Сколько они будут улыбаться в глаза напротив, играть в любовь, верность, а по ночам разбиваться от удушающего чувства недосказанности, лжи и неразделенности.       — Доброе утро, котенок, — шепчет Ли и касается носом щеки Чонина, который ласково морщит носик и переворачивается на другой бок. Минхо смеётся и садится на постель, лицом к окну. Взгляд падает на тот кактус, что он ему дарил вот вроде бы совсем недавно. Флешбеки ударят в голову и Минхо закрывает глаза, приставляя руки к вискам. Он снова в растерянном выборе между адом и раем. Чонин уже тоже не спал, но представлял, как однажды проснётся не здесь… И не с ним. Но было одно маленькое но: Хёнджин с Сынмином. В принципе, как думает Чонин, он имеет право забрать Хвана, ведь когда-то Ким хотел забрать у него Минхо, но согласится ли на это старший? Нет. Ян понимает на что сам себя толкает, но по другому не может. Он оборачивается на Минхо и делает влюблённый взгляд. Старший улыбается ему и вновь отворачивается. Когда закончится эта игра в «я люблю тебя»?

♤♡◇♧

      Феликс просыпается в объятиях Чана. Довольный, выспавшийся. Прижимается к нему с утра, ещё сонному, невнятно бормочет «доброе утро» и прикладывает щеку к груди. Такой нежный и готовый отдать всё своё тепло до последнего градуса человеку рядом. Чан удивлён такому поведению Феликса, он осторожно кладет руку на его спину. Бан понимает, что Феликс привязался к нему, но, честно сказать, он этого не хотел. Он не может объяснить почему, но к Феликсу у него нет чувств, больше чем дружеских. Это ужасно признавать и самому Крису. Нужно сказать Феликсу об этом скорее, пока все не зашло слишком далеко. Бан думает как сделать это мягче, но пока ничего не приходит в голову, он просто решает сбежать на кухню.       — Нужно готовить завтрак, Енбок, — говорит Бан, специально не делая голос милее обычного.       Феликсу режет сердце от холодного тона, но он не подаёт виду и лишь улыбается, отпуская Чана на кухню. Последний быстро уходит, накидывая на себя вчерашние вещи. Ли остаётся один на один с собой. Истерика тут же накрывает с головой большим пуховым одеялом. Кажется он и сам уже догадался о чем хочет, но не может сказать их сутенёр. Закрывает лицо руками и кричит про себя. Никто не узнает, что здесь сегодня умирал человек.

♤♡◇♧

      Сынмин сегодня, на удивление спокойно спал, просыпался в любимых руках, целовал личико возлюбленного. Так гладко протекает его жизнь в 4 тузах, как не текла на свободе. Удивительно, что этот клуб хоть кому-то пошёл на пользу.       — Хен, — начинает Сынмин, в ответ получая тихое мычания в знак того, чтобы он продолжал. — Почему ты не хочешь уйти от сюда?       — Я же говорил тебе, они — моя семья, я не брошу их. Если уйдём, то все вместе и сразу. Бросить их — лишиться семьи. — Хван вздохнул и продолжил, — я понимаю, тебе не нравится такая жизнь, но я не заставляю тебя оставаться здесь. Ты можешь уйти в любой момент, но зная о том, что я не уйду за тобой.       Сынмин смотрит в никуда, обдумывая информацию, только что полученную. Он прокручивает последнюю фразу в своей голове и решается задать вопрос.       — Ты любишь меня?       — Нет.       Сынмин замер. Будто его только что ударила молния, пронзило током или ножом провело прямо по внутренней части рёбер. Значит всё то, что он чувствовал, вроде бы, взаимное, было просто его больное воображение, что создало вокруг него ощущение того, что он любим. Выходит зря он пришёл в клуб, зря все это время был здесь. И вообще был. Он сел на кровати и уставился в пол.       Хван присел сзади и положил руки на плечи парня, шёпотом сказав:       — Я могу быть с тобой, но не могу любить тебя, пойми меня правильно…       — Понять?! Хочешь чтобы я понял?! Ты просто влюблял в себя, а сейчас говоришь, что это все было просто ничто! Ты сволочь… Я не хочу тебя знать… — Сынмин говорил сквозь подступающие слезы.       — Можешь считать меня кем хочешь, Сынмин. Каким ты был эгоистом, таким и остался. Таким же, как тогда, когда ты хотел забрать Минхо себе, не думая при этом, что разобьёшь чье-то сердце. Ты можешь сейчас думать не о себе? Не можешь. Мне не нравится твой характер, Сынмин. Всё что ты делал — рассказывал про свою жизнь, не хотя выслушать хоть немного и меня тоже. Я слушал, молча вникая, а не влюблял. Если ты влюбился в меня, то только во внешность и слух, но не в меня настоящего. В этом виноват только ты сам. Только ты сделал так, что я не полюбил тебя.       Хёнджин закончил под звуки истерики Кима, но он уже не хотел его успокаивать, он просто ушёл на кухню, накинув на себя спортивки и чёрное худи. Ему было даже не жалко его, как бы бездушно не звучало. Хёнджин вышел на кухню, там уже был Чан. Сегодня с утра эти двое разбивали сердца, а сейчас, как ни в чем не бывало, обсуждают погоду за окном, планы на день и на будущее. Чан пока не говорит, что закончил песню для них всех, но обязательно скажет чуть позже, когда соберётся с духом оставить все настоящее в прошлом.       — Мои планы на сегодня как и месяц назад — смотреть телевизор весь день и не выходить из дома, — сказал, усмехаясь Хван.       — А как же Сынмин?       — М? А, ну, нет больше Сынмина. Кажется я разбил ему сердце и разрушил его жизнь. Может даже он сейчас вскрывает себе вены в ванне, забрызгивая кровью душевую или раковину.       — Хёнджин, я же говорил тебе быть аккуратнее с этим делом, — Чан усмехается тоже, — пойду проверю не превратились ли твои слова в пророчество, а Сынмин в бездыханное тело на полу.       Чан пошёл в комнату и увидел Мина, сидящего на полу. Его глаза были пусты, как и грудная клетка. Он не хотел есть, спать, не хотел дышать, видеть, не хотел жить. Но и не хотел и умирать. Люди называют это депрессией, глотают антидепрессанты и наркотики, запивают алкоголем, нервно курят, стряхивая пепел в карман.       — Сынмин, успокойся, все будет в порядке, ты найдёшь того, кто будет лучше чем Хван. Того, кто будет любить тебя сильнее всего на свете и тогда ты точно будешь счастлив, поверь мне.       Чан умел убеждать, но не в этот раз. Сынмин развернул на него голову и потом снова принял тоже положение. Слушать его нотации ему не хотелось.       — Ладно, посиди, я пойду, если что, главное не накладывай на себя руки. Если всё плохо — значит это не конец.       Чан ушёл, оставив Кима наедине с обшарпанными стенами, скрипучей кроватью и теми немногими воспоминаниями, какие он успел создать за время пребывания с Хенджином. Воспоминания — это всё, что после них осталось. Хотя… «них» даже не было. Может это всё сон или кома в которой Сынмин был счастлив. А сейчас врачи разбудили его и столкнули на пол реальности в которой нет места простому человеческому счастью. Как бы не хотелось ему этого простого, но такого недосягаемого результата, как быть счастливым, о котором твердили в книжках и мультфильмах, он этого не получит. Даже несмотря на страдания, которые он может пережить — всё равно у жизни на него другие планы.       Пока сердца трескались, остальные подтягивались к завтраку. Не вышли только Феликс и Сынмин. Не удивительно, правда? Они бы, к слову, отлично подружились. Сынмин бы рассказывал, а Феликс слушал, словно книгу. Они были бы как инь и янь, но даже не подозревают об этом, разрушая себя ради тех, кому они не нужны.       — Мне сегодня такой сон приснился, — разрушил молчание Чонин, — будто я был фениксом Дамблодора из Гарри Поттера. Я сгорел и переродился в нового маленького феникса!       Все за столом улыбнулись детскому повествованию Яна и продолжили завтрак. Чонин оглядывал глазами Хвана, понимал, что тонет в этом, и отводил взгляд. Так смешно. Хан не спускал глаз с Минхо, который, в свою очередь, иногда поднимал их на Джисона. Ах, эти игры в «глядели», случайные взгляды, тяжёлые вздохи. Да признайтесь себе и будьте счастливы! Но итог один и он не понравится никому из сидящих. Они слишком долго всё усложняли и в итоге, сами создав этот лабиринт, не могут выбраться. А в его конце ведь для них уготовлен джек-пот.