oh i see you're horny

В конце концов я валяюсь в своей койке без сна. Номер никак не помогает расслабиться, подумать о чём-то, кроме произошедшего на ресепшене: здесь нет ни телевизора, ни хоть какого-нибудь пыльного журнала, актуального во времена юности моей бабули, — только облезлые кремовые стены, скрипучая кровать, пустая тумбочка, потерявшая глянец, и кресло с торчащими то тут, то там нитками. Концентрированное уныние. Даже луна скрылась, испытав испанский стыд оттого, что мы отдали свои честно заработанные за то, чтобы поселиться в этой камере пыток для СДВГшников. Ладно, не отдали. Мужик с ресепшена забыл, что с нас нужно взять хоть какие-то деньги, когда Нико состроил этот очаровательный, ничуть не пугающий взгляд «Я убью тебя и всю твою семью, утопив в подарках и лепестках роз». Я и сам вспомнил об этом, только когда пытался отпереть дверь номера. Лучше это ситуацию не делает. Всё равно одному находиться здесь невыносимо. Не подумайте, что я скучаю по Клариссе. Или по тому, как Нико пытался придушить меня во сне, но… да. Скучаю. (Не по Клариссе. Без шуток, как вы вообще могли такое подумать?) Я быстро привыкаю к плохим вещам, что уж говорить о хороших. Не могу только привыкнуть, что чувствую себя одинаково паршиво, когда у меня отнимают и первое, и второе. Поэтому больше переживаний всегда вызывали не те дни, в которые Вонючке Гейбу взбредало в башку учить меня уму-разуму, а те, в которые мне не прилетало ни одной затрещины. Или те дни, когда Аннабет проводила ночь в моём домике, но по какой-то причине забывала поцеловать меня в щёку на прощание. Поэтому нет ничего удивительного, что мысли о Нико ощущаются так же, как если бы мне выбили шестёрку и я больше не мог перестать трогать языком кровоточащую, ноющую лунку в надежде, что случайно нащупаю зуб. Было бы проще, если бы он был здесь. Было бы легче. Чёрт возьми, почему сначала он говорит, что никуда не уйдёт, а потом оставляет, когда всё ещё мне нужен?.. Я со злобой откидываю одеяло и принимаюсь одеваться, едва понимая, что именно собираюсь делать. (Не то чтобы это меня хоть когда-либо останавливало.) Выхожу из номера, подрагивающими руками пытаясь провернуть ключ в замке, и думаю: почему, ради всего святого, почему. Иду по пустующему мрачному коридору, вспоминая, как Нико скрылся в своём номере, не посмотрев ни на меня, ни на Клариссу, будто мы были незнакомцами. Не сказав ни одного долбаного слова. Почему, чёрт побери? Уже через минуту я оказываюсь у двери Нико и, не давая себе опомниться и хоть сколько-нибудь подумать, стучусь. Один, два, три раза. Четыре. За дверью не слышится никакого движения. Как цикады, трещат тусклые лампы. Я заношу кулак над дверью в пятый раз и замираю. Может, Нико ушёл. Может, он ушёл к тому мужику с ресепшена. А может, дело в том, что он думает, что я — это тот мужик с ресепшена. — Эй, Нико, — негромко зову я. И как-то слабо, растерянно добавляю: — Это я. Ты здесь? Не больше чем через секунд пятнадцать за дверью раздаются шаги. Нико приоткрывает дверь так, что я не вижу ничего, кроме его лица и кусочка плеча; за его спиной холодно горит ночник. Он смотрит на меня без какой-либо эмоции на лице. Я и сам не могу выдавить даже улыбку. Кажется, это будет сложнее, чем я рассчитывал. — Думаю, нам есть о чём поговорить. Он никак не выражает согласия — просто уходит от двери, оставляя её открытой. Я вхожу в номер, закрывая за собой. Номер выглядит точно так же, как и мой, но ощущение от него всё равно уютнее. Нико останавливается в условном коридоре (между проходом в комнату и дверью в ванную) и, когда мы сталкиваемся взглядом, ведёт плечом, мол, продолжай. Сложно выбрать, с чего лучше начать. То, что случилось в номере на двоих, то, что произошло в гримёрке Гимероса, то, что было на ресепшене, или то, что, во имя Аида, длится с самого начала поиска. Я выбираю то, до чего легче дотянуться. — На ресепшене. Что это было? Нико вдруг ухмыляется, вздёргивая подбородок. В его глазах бликует свет ночника, но в этом нет ни тепла, ни жизни. Что-то идёт глубоко неправильно с того самого момента, как я нашёл себя в его койке. Или с того момента, как мы встретились с Гимеросом лицом к лицу. Я даже не могу понять, когда сделал что-то не так. — Ты заинтересован или ревнуешь? В теории это должно быть смешно — слышать подобное от растрёпанного пацана, завёрнутого в красный плед, как в тогу, который открывает вид только на кусок чёрной футболки, бледные руки и торчащие в расстёгнутых сапогах голени; под правым коленом до кучи лиловеет гематома. Что-то типа «Извини, если разбиваю твои надежды, но я уверен, что тебя никто не уведёт, даже если я очень слёзно попрошу». На практике, честно говоря, ни черта не смешно. — Ты правда сделаешь то, о чём говорил? — А ты хотел бы? — Чувак. Я ведь знаю, что ты умеешь разговаривать как нормальный человек. Нико на миг прикрывает глаза и усмехается лёгким, как облако, смешком. Печальным отчего-то. — Больше не проведёшь, не так ли? — мягко, но лукаво спрашивает он. А потом из его лица и голоса пропадает любой намёк на игру, точно с древнегреческого актёра содрали маску, и он резко заключает: — Конечно нет. Я просто говорил то, что он хотел услышать. Меня передёргивает — я так и знал, что с этими хипстерами не всё чисто, — но при этом я испытываю жуткое облегчение, как если бы небо наконец перестало давить мне на затылок. И дело не только в том, что Нико перестал притворяться. — Гадость. Нико пожимает плечами и сцепляет руки на груди. — Это не самое худшее, что я озвучивал, — бесстрастно подытоживает он. Медленно поворачивает головой в сторону двери и снова ведёт ближайшим к ней плечом. — Если это всё, что ты хотел обсудить… Я сглатываю ставшую вязкой слюну. Он хочет прогнать меня. Он, человек, который не так давно обещал поставить меня на колени и присвоить себе, хочет прогнать меня, когда я на ночь глядя прихожу к нему в номер с полным нежеланием возвращаться к себе. Это правда должно так работать? Звучит как долбаная шутка. — Ты разозлился, там, внизу. Почему? Его взгляд вмиг заостряется. Ещё чуть-чуть — и им бы резать, как клинком из стигийской стали. — Тебя это не касается. Время как будто замирает. Тебя это не касается. Тебя это не касается. Серьёзно? Я должен поверить, что его так выбесил мужик, которого он впервые видел? Должен поверить, что это никак не связано с нашим поиском, никак не связано ни со мной, ни с Клариссой? Поверить, что Гимерос не выводил его из себя специально? — Это из-за Гимероса, да? — с уверенностью выдаю. — Из-за того, что он говорил? Или из-за того, что он сделал… со мной? От нервов потеют ладони и пересыхает горло — вопросы задаю я, а тревожит так, будто их задают мне. На миг я боюсь, что он повторит: «Тебя это не касается», или что хуже — рассмеётся и скажет: «Много чести». Судя по тому, как Нико даже не моргает, я попадаю в цель. Он с леденящим холодом в голосе спрашивает: — Сколько ты помнишь? — Всё, — отвечаю я, а потом понимаю, что это не до конца правда, и уточняю: — До тех пор, как ты ушёл в ванную. Нико никак не меняется в лице. — Ничего не было. Это ты хочешь услышать? Я застываю как громом поражённый. Вот что он себе напридумывал — что я хочу забыть произошедшее, как страшный сон. И теперь любезно даёт мне возможность: притвориться, что ничего не было, просто сделать вид, что он помог мне добраться до номера, потому что мне вдруг стало дурно после местных коктейлей, а затем я отключился и мне приснилась Афродита, давшая пару подсказок о поиске. Никакого афродизиака, никакого голоса Нико, его взгляда, его рук. Одно слово, одно несчастное «да» — и больше это меня не касается. Господи, как же тяжело. — Нет, я… я не… — Я жмурюсь и пару секунд сдавливаю переносицу пальцами. Выдыхаю. — Я вообще-то хотел тебя поблагодарить. Типа, спасибо, что не воспользовался положением. Не-спасибо, что не сделал этого, когда я, чёрт возьми, об этом просил. Нико моргает. И ещё раз, будто совершенно не понимает, что я сейчас ляпнул. — Ты действительно помнишь. — Ага. Потом говорит: — Ты невозможный. — И? Знаешь, обычно добавляют «идиот», «кретин» или… — Я никогда не встречал таких, как ты. — Вообще не решило проблему, чувак. Нико вдруг улыбается так, что вокруг его глаз расходятся морщинки. Точняк, вы угадали — меня опять ведёт. — Ты мне нравишься, — мягко добавляет он. Это немного путает. Он говорил что-то эдакое до того, как сказал, что поставит меня на колени, но в этом было мало смысла. Всего лишь смазка для колёс телеги «Угадай, что выкину» — нужная только для того, чтобы вся эта конструкция могла ехать не тормозя. И тут вдруг это мягкое, искреннее «нравишься». Хмурюсь. До меня кое-что допирает, я серьёзно говорю: — Пошли. Беру его за запястье, осторожно, не сжимая, и тяну за собой. Его кожа тёплая и гладкая. Ещё несколько часов назад я бы убил любого за то, чтобы держать его так. Теперь, кажется, тоже. Он подчиняется не сразу: задерживается на первом шаге, смотря на меня исподлобья. Когда мы оказываемся у его кровати, он чуть склоняет голову с немым вопросом. — Ложись. У меня, видимо, на лице написано, что лучше не шутить про то, что сейчас происходит, потому что Нико молча садится, чтобы освободить ноги от сапог. А после ложится на спину, и его взгляд перестаёт быть читаем, но что-то в его чертах, приглушённых блёклым светом ночника, становится уязвимым. Боюсь даже представить, о чём он думает в этот момент. Мне бы сказать ему, что я хочу сделать, чтобы он расслабился, но никакие слова не идут на ум. Сердце бьётся о горло. Я сглатываю, но оно всё там же, мешает мне нормально дышать. Стаскиваю кеды, наступая на пятку. Медленно и осторожно ложусь рядом так, чтобы не столкнуть Нико и не упасть самому. Места на односпальной кровати практически нет, поэтому, едва я заканчиваю устраиваться, он переворачивается набок, кладёт руку под голову, зеркаля меня, подгибает ноги и тычется коленями и голыми стопами в мои ноги. Кладёт правую ногу так, чтобы не прижаться синяком. Я на секунду забываю вдохнуть. Не то чтобы я не видел и не трогал его ног раньше, но теперь, когда они касаются моих по моей же воле, это кажется чем-то новым, странным, немного личным. Даже через джинсы и дурацкие синие носки с пиццами (подарок мамы, так что дурацкие в самом хорошем смысле). — Можно я залечу тебе ногу? — вырывается прежде, чем я успеваю подумать. — Я уже говорил, что не стоит тратить на меня амброзию, — быстро говорит Нико. — Кто знает, с какими монстрами нам придётся ещё столкнуться? — Я не об этом. Можно сделать это и без амброзии. Когда дело касается жидкости, я тоже своего рода сынишка Аполлона. На полставки, правда, и не говори об этом Уиллу — если он узнает, то припахает меня в лазарете. — И добавляю почти просящим тоном: — Если ты не против. — Ладно. Он всё ещё немного насторожен, но, кажется, это не имеет отношения к его травме. Словно просто ждёт, когда я наберусь сил избавиться от всей этой мишуры и перейти к сути. Я тяну руку к его ноге, чувствуя на себе взгляд Нико. Едва касаюсь синяка пальцами, чтобы не надавить, и мысленно расщепляю образовавшиеся сгустки, разгоняя кровь. С цветом ничего не поделать, но без тромбов всё равно пройдёт быстрее. Когда я поднимаю глаза, Нико морщится. — Больно? — Чешется, — выдыхает он, точно не хотя признавать. — Щекотно. — Прости. — Нет, ничего. Спасибо, что помог. Я не знаю, куда деть руку после того, как закончил с синяком, поэтому, подумав, опускаю её на колено Нико, скрытое под пледом. Нико внимательно смотрит на меня, очевидно, ожидая, когда я заговорю; в его глазах двумя белыми блёстками застыл свет ночника. Наши лица так близко, как были близки только в домике Афродиты или по утрам, когда я просыпался, чуть ли не уткнувшись носом в его нос, ощущая и слыша его дыхание так, будто оно принадлежит мне. Лежать с ним и молчать ощущается хорошо, спокойно. Как будто всё на своих местах. Но всё-таки это обман. Пока мы не поговорим, ничего не окажется на своих местах. Я на секунду прикрываю глаза и сглатываю ком в горле. — Почему я тебе нужен? Из всех ребят в лагере — именно я? — Ты — трофей, — твёрдо отвечает он. Так и думал. Чего ещё можно было ожидать от этого проклятого розового местечка. От богини, пудрящей не только носик, но и мозги. От всех её детей — вереницы шизиков, повёрнутых на любви, контроле и «Шанель №5». И всё же. И всё же мне немного обидно, если честно. Он не говорит ничего больше, потому спрашиваю: — И это всё? Всматриваюсь в его лицо, и на секунду кажется, будто он хочет сказать что-то ещё — по тому, как дёргается уголок его губ, как на миг сбивается ритм дыхания. Мне правда хочется, чтобы он сказал что-то ещё. Наконец Нико говорит без всяких обиняков: — Нет. Сначала я просто хотел показать сёстрам, что я не бракованный, лишь потому что я парень и меня тошнит от розового; что я лучше их. Поэтому решил взять то, что у них никогда не получалось. — Меня. Это выходит до смешного уверенно: меня — будто я какая-то шишка, реально важная птица, а не чувак, у которого за все девятнадцать лет был только один настоящий друг и которого бросила девушка, просто потому что он рисковал откиснуть в первом же походе за содовой. Меня. Высоки же у них стандарты — сделать такого неудачника мерой успеха. — А потом ты пришёл ко мне сам, по собственной воле, и выяснилось, что ты не подвержен влиянию Афродиты. По крайней мере, не так, как остальные. Ты… — Он сглатывает и надсадно заканчивает: — Ты можешь сопротивляться. — Разве не все могут? Я думал, они просто сдаются на полпути. Типа, вкусный сыр — подумаешь, мышеловка немного давит. — Не со мной, — мрачно отвечает он. Становится понятно, почему он любимый ребёнок Афродиты. Она обожает подобную драму — ту, которую я заношу в категорию «проблемы белых людей». Типа, как влюбиться в того же парня, что и твоя девушка. Или влюбиться в парня, старосту твоего домика, когда тебе было двенадцать, пережить кризис (ты-то был уверен, что тебе если и будет когда-то кто-то нравится, то это будет девчонка) и продолжать таскаться за ним, как щенок, зная, что тебе никогда ничего не перепадёт, потому что тот парень тебя старше на семь лет. Идеальный рецепт. Осталось только взболтать, а не смешивать. — И тебе это нравится? — Не всегда. Но мне нравится, что это настоящее. Не фальшивка. Мы замолкаем на какое-то время. Я верчу в башке вопросы и так и этак, думая, как бы спросить, чтобы он не решил, что я ёрничаю. В конце концов решаюсь, стараюсь говорить ровно и осторожно — и всё равно выходит паршиво: — Это правда так тяжело? Когда люди делают всё, что ты хочешь? — На прошлой неделе я послал сестру к Аиду, а она вместо того, чтобы послать меня в ответ, пошла собирать походный рюкзак. Мне пришлось сменить три школы из-за того, что, когда ко мне приставали, я мог сорваться и сморозить что-нибудь вроде «Тогда иди и сделай это», и они делали, а потом оказывались в больнице, — с убийственной серьёзностью выдаёт он. — Когда мне было пять, отец влезал в долги только для того, чтобы покупать мне все игрушки, которые я хотел. Он бы заложил всё, что у нас тогда было, если бы Афродита не пришла и не поговорила с ним. Это тяжело, Перси, если ты хочешь, чтобы от людей оставалось хоть что-то, кроме твоего желания. Вообще не смешно, честно сказать. Я сжимаю челюсти, стараясь подобрать на этот раз правильные слова. — Прости, если обидел. Я не специально, — бормочу. — Послушай, правда, прости меня. Мне сложно говорить о таком. У меня самого не то чтобы отличный послужной список из-за папаши и его сил. Но я просто слишком привык к тому, что Афродита и твои сёстры вертят людьми как хотят. — …я понимаю, — глухо, но искренне соглашается Нико. Ну ещё бы он не понимал — если подумать, он сам такой же. Сколько раз он намеренно заставлял меня и Клариссу желать то, чего мы не хотим, думать о том, о чём бы сами не стали? Скольких он принудил в домике Афродиты? Сколько он успел навнушать всякой дряни до тех пор, пока я не вернулся в лагерь? — Ты думаешь о том, что я такой же. — А сейчас я думаю, что ты умеешь читать мысли, — брякаю. — Но ты и так это должен знать. Его взгляд темнеет, а голос опускается до шёпота, нежного и бархатистого: — И что, если я скажу, что умею? — Тёплая ладонь, до этого лежавшая на свободном местечке между нашими животами, накрывает мою руку на колене и медленно ведёт вверх, по бедру, впадине тазовой кости, всё выше и выше. — Знаю всё, о чём ты думал, когда мы ложились в одну кровать? когда ты оказался в домике Афродиты? когда ты пришёл сюда, ко мне?.. Я тупо смотрю, как наши ладони останавливаются на изгибе его талии. Смаргиваю. Это приводит меня в чувство: почему мы вообще оказались с ним в одной кровати? Почему я решил, что поболтать с ним — отличная затея, когда он только и делает, что всё усложняет? Чем я думал, когда пришёл сюда, он ведь… — Придурок, — вкрадчиво подсказывает Нико. — Ты думаешь, что я придурок. Просто скажи это. У тебя всё на лице написано. — Ты придурок, — вздыхаю я; мне действительно становится легче — надо было сразу так сделать. — Зачем этот договор? Почему нельзя было просто попросить меня подыграть? Или думаешь, я бы не вошёл в положение, скажи ты, что тебя держат в заложниках двадцать девчонок? — Они не держат меня в заложниках. — Ну да, после того, что я увидел в домике Афродиты, непонятно, кто ещё кого держит. — О, — ухмыляется он нахально-раздражающе, игриво проводит ногтями по моей ладони, специально опускает взгляд на мои губы и облизывается, — только не говори, что тебе не понравилось, Перси. Только на секунду, на одну секундочку меня клинит. Потом я понимаю: ему просто нравится дразнить меня и съезжать с темы. Не удерживаюсь и несильно пинаю его коленом — так, будто мы сто лет знакомы. — Чувак, я сейчас спихну тебя с кровати. Реально. — Он серьёзнеет. — Что это было? Что они тебе сделали? Какое-то время мы смотрим друг на друга, а после Нико медленно убирает свою руку и так же медленно прячет взгляд на моей груди. — Я им не понравился. Были вещи, которые они делали, чтобы это показать. Не только они — ещё их друзья, девушки, парни. В башке начинает складываться картинка: цветущий и пахнущий домик Афродиты, белоснежные ступени, розовый душный туман и четверть лагеря, ни с того ни с сего решившая устроить оргию. Если участие десятого домика в этом невинном мероприятии можно было всегда оправдать пунктом в их расписании «Занимайтесь любовью, а не войной», то теперь стало понятно, каким ветром туда занесло детей других богов. (Непонятно только, как там оказался Уилл. Однако я лучше сделаю вид, что он попал под дружественный огонь, чем поверю, что он делал гадости по отношению к Нико: Уилл, в конце концов, славный малый, хоть и лечение у него частенько бывает таким, что приятнее удавиться.) Но что-то всё равно не сходится. — Ты же говорил, что они тебя приняли. Он снова смотрит мне в глаза и дёргает бровью, как если бы был удивлён, что я это запомнил. — Ага, запомнил всё, что ты мне говорил. Могу быть очаровашкой, когда пожелаю. Это, конечно, не то чтобы повод для гордости: прошло всего несколько дней с тех пор, как он это говорил, не четыре года, но Нико всё равно по-доброму усмехается. — Да, так и есть, приняли. А потом пришла Афродита и сказала им, что хочет видеть меня старостой домика. — Оу. Выходит, едва его сёстры смирились с тем, что среди детей Афродиты могут существовать не только девочки, но ещё и мальчики с учёной степенью по эмоготству, Афродита нанесла решающий удар. Заботливая мать, ничего не попишешь. Опаснее таких только адские гончие. — Это многое объясняет, — добавляю уже более осмысленно. — Значит, ты понимаешь, что после всего, что они сделали, мне пришлось напомнить им, как в наше время важно ценить друг друга, — надавливает он не без злого, мрачного удовлетворения. Опять эти его замашки мафиози. И откуда он только понабрался. — Отличный план, дон Корлеоне, Хирон бы оценил твои старания по укреплению нашей большой дружной семьи. — Хирон бы убил его на месте. Единственное, что спасло Нико, — стыд ребят и абсолютно наплевательское отношение мистера Ди ко всему, что происходит в лагере, пока Хирон в командировке (или он и был в курсе оргии — просто решил, что Нико устроил её в его честь, как в старые-добрые). — Так почему тебе было просто не попросить меня подыграть? Нико вздыхает, устало и как будто бы терпеливо. — А ты бы просто согласился? — Ага, — не задумываюсь я. — Когда узнал бы тебя получше и понял, что ты не хочешь забрать меня себе за красивые глазки. Его взгляд смягчается. — Спасибо. Только я бы всё равно так не сделал. Это не по-настоящему, и, если бы сёстры узнали, мне стоило бы уйти к Стоуллам и до конца жизни делать вид, что я сын Гермеса. Нико не выглядит разочарованным перспективой уйти к Стоуллам, но я не хочу в это лезть. В конце концов он прав: такой позор бы был высечен в истории десятого домика и передавался бы из поколения в поколение в виде глянцевого журнальчика под названием «Последние из амазонок. Земля свободная от мужиков: истоки, причины, последствия». — Есть идеи, как так вышло, что я могу тебе сопротивляться? Не помню, чтобы Афродита хоть когда-то делала мне скидки. Как будто уже давно поразмыслив и придя к ответу, Нико тотчас говорит: — Твой отец — владыка моря, а моя мать родилась из морской пены. …и ещё одной интересной части старика Урана, но это не так важно. Суть, в общем-то, ясна. Так, дети Гекаты и Гипноса ближе к детям Аида, поскольку все их родители обитают в Подземном царстве, сферы их влияния находятся на стыке друг друга, а смертными, бывает, и вовсе приводятся к общему знаменателю. Мне, видимо, повезло сопротивляться этим любовным гипнозам. Нико, может, умеет болтать с дельфинами. (Я бы не удивился: они постоянно пытаются втереть мне, что Афродита лучше Посейдона, и смеются вот этим странным «ки-ки-ки» на любой мой вопрос.) — Так что, забываем про договор и становимся лучшими друзьями навеки? Моя рука всё ещё на его талии, и это выглядит особо по-дружески. — Если это то, чего ты действительно хочешь. Я думал, что он скажет что-то вроде «Ни за что. Я здесь только ради тебя, Перси. Ты будешь моим, и ты будешь скулить моё имя, пока я не скажу перестать. Я держу своё слово до конца — сдержи своё, если не хочешь, чтобы я заставил тебя это сделать» — или любую другую дурь в подобном стиле, которая сделала бы мою жизнь намного проще. Нико же молчит: на лице написано желание продолжить, но он как будто удерживает себя от того, чтобы сказать что-нибудь ещё. В горле ком, по ощущениям, размером с валун Сизифа. — Нет, я… нет. Это не то. Чего я хочу. Нико усмехается, и в этом звуке слышится и понимание, и облегчение. Его глаза переливаются, как чёрный жемчуг, а улыбка оседает в уголках губ. Это такой еле заметный изгиб, мягкий и очаровательный. Мне на секунду очень хочется проследить его большим пальцем. Или прижаться к нему губами. И тут Нико вкрадчиво шепчет: — Я рад, что это ты, — признаётся он с любовью. — Что это именно ты. Я немного таю, если честно. Но не расплываюсь, как пломбир под июньским солнцем, — у меня в конце концов есть принципы. — Подожди, а какая вероятность, что из-за наших родителей я мог сопротивляться твоему… притяжению? — тупое словечко прямиком из бульварных романов, но я не знаю, как это по-другому описать. — Никакой. — В смысле? — У меня нет никакого «притяжения». У сестёр есть, — припечатывает он. И, будто вспомнив что-то недоброе, чуть щурит глаза и добавляет: — Забавно, правда? Сын Афродиты, который никому не нравится. Это моя любимая шутка. Оу. То есть он не… Выходит, это я… всё это время… Оу. (Ну, я ведь не обещал, что буду надёжным рассказчиком, верно? Простите за неувязочку. Лады?) Его брови немного хмурятся, как будто у него появляется догадка, почему именно я это спросил, и я брякаю: — Ты ведь знаешь, что весь поиск — это программа «Давай поженимся», которую устроила твоя мать? Гимерос просто вмешался, чтобы поднять рейтинг. — Нет. — Он совсем не удивлён. — Как ты узнал? — Афродита заходила поговорить, после того как я проснулся. Как будто встреча с Афродитой — это опыт, который требует проработки у психолога, Нико, подумав, спрашивает: — Хочешь обсудить это? — Не особо. — Мы будем рассказывать об этом Клариссе? — Не-а. Дадим ей получить её минуту славы. Если подумать, то мы с Нико становимся Санта Клаусами для Клариссы: Кларисса получает все почести за главенство в поиске заколки Афродиты, хотя это я был тем, кто узнал, что мы вообще ищем; теперь мы вдвоём стоически молчим о том, что снимаемся в гей-драме забесплатно, пока Кларисса наверняка думает, что это, ну, нормальный поиск, ничего сверхъестественного, кроме двух радужных придурков на прицепе; а до этого Нико, едва появившись в лагере, смещает прежнюю старосту домика Афродиты по имени Дрю, с которой Клариссу связывает как минимум пятилетняя история вражды (кратко: стереотипная красивая стерва и не менее стереотипная пацанка с сотней спортивных секций за спиной стали выяснять, кто из них круче и какая сила реально решает; мне это рассказал Гроувер, потому что сам конфликт я прохлопал, ища бас-гитару Аполлона на трассе 66 в Оклахоме). К слову, о Дрю. — Что такого ты сделал с Дрю, что она ещё неделю ходила так, будто её любимый модный дом накрылся? — Заставил её поцеловать меня, — спокойно, без запала отвечает Нико, как будто это происходило не с ним. — Такой мерзкий жалкий отброс, который не достоин быть сыном Афродиты. Подумал, она будет в восторге, — как видишь, не прогадал. — Это было до того, как я пришел, или после? — До. — И этими губами ты целовал меня?.. Нико прыскает. Тихо отсмеявшись, он протягивает руку к моему лицу. Как обычно, его ладонь тёплая, а шершавые кончики пальцев немного прохладные. Я подаюсь щекой к нему, как пёс, соскучившийся по ласке. — Ты единственное хорошее, что случилось со мной в тот день, — признаётся он, оглаживая пальцем край моего нижнего века, и спустя мгновения с той же влюблённой интонацией добавляет: — Надеюсь, ты не почувствовал привкус вишнёвого блеска. — Тебе нравится издеваться надо мной, да? Сначала говоришь самые милые штуки, которые я слышал за последние полгода, а потом делаешь так, что меня будет воротить от вишни месяц. Нико улыбается, ребячливо, тепло, но немного утомлённо. — Прости. Не хотел быть в этом одинок. Я не могу его в этом винить, поэтому мы замолкаем. Он смотрит на меня нечитаемым взглядом, не прогоняя и не двигаясь, будто ожидая продолжения. Эдакая пауза для того, чтобы игрок выбрал нужную реплику. Чёрт бы знал, какие тут реплики. Я не могу сконцентрироваться ни на одной из букв, когда Нико так смотрит на меня. Выпаливаю: — Я… — и как назло, пересыхает в горле, — могу я остаться? На миг взгляд Нико падает к моим губам. Его ладонь медленно скользит к моей челюсти и останавливается, только когда большой палец оказывается у уголка рта. Я перестаю дышать. — Рассчитываешь на что-то особенное? — спустя мгновения шепчет он, смотря мне в глаза; палец ведёт по самой границе нижней губы, и меня перетряхивает. Я чувствую, как внезапно моё дыхание бьётся о его ладонь, и сглатываю. Рука невольно сжимается на его талии, и я правда хочу притянуть его к себе, закинуть его ногу себе на бедро, зарыться пальцами в его волосы и целовать, лизать и кусать его губы, пока кто-то из нас не начнёт скулить и хныкать, желая большего (скорее всего, я сам — после того, что случилось днём, нет смысла обманываться на этот счёт). Отче наш Зевс, да не введи нас в искушение сыновьями Афродиты, или как там было. Нико всё смотрит на меня, и я знаю, что он видит меня насквозь. Но также я знаю, что он устал, что его губа ещё не зажила, что договор всё ещё действует, что спустя несколько дней я всё равно буду его; что для такого романтичного момента можно найти местечко и получше, чем задрипанный одноместный номер в безымянном мотеле. Поэтому я пытаюсь вытряхнуть все эти плохие мысли из башки. — Да нет, просто заснуть без тебя не могу. Знаешь, непривычно, когда меня никто не душит во сне, — говорю в конце концов; это тоже правда, просто не та, что первой приходит на ум. Не отрывая от меня глаз, Нико аккуратно уводит руку мне на горло. Я сглатываю, ощущая давление на гортани, и — каким-то абсолютно дурацким образом вмиг чувствую себя на своём месте. — Так лучше? — Да, вот так отлично, — отчего-то сиплю я. Его черты никак не меняются, только глаза снова блестят этим странным, невозможным блеском, и его рука медленно скользит вверх. Мои горло, плечи, предплечья, покрывает мурашками, как будто они ссыплются с его ладони. Наконец его большой палец упирается в угол челюсти, а другие замирают, щекоча волоски на загривке. — Тогда спи, — выдыхает Нико и закрывает глаза. Бессмысленно, сбито соглашаюсь: — Ладно. Кажется, он засыпает в ту же секунду. Смотрю на него ещё какое-то время, пока в груди клокочет это тупое чувство, которому я не могу дать название. В итоге додумываюсь извернуться так, чтобы, не потревожив Нико, отключить ночник на тумбочке с моей стороны. Закрываю глаза, и не проходит и пары минут, прежде чем я отрубаюсь. Мне снится какая-то очаровательная муть: я и Нико держимся за руки и вприпрыжку бежим по полю жёлтых цветов, пока Кларисса орёт, матерится и пытается нас догнать с вилами наперевес.