Эй, мистер Малфой!

Навязчиво, даже двусмысленно любезная горничная, сервировавшая столик, наконец ушла, и Драко с удовольствием развалился в крутящемся кресле перед камином. За шторами было уже совсем темно, там бушевала непогода. Маггловская Англия, чудесная старая маггловская Англия, чуть улыбнувшись, подумал Драко; в такую ночь маленький номер старинной гостиницы должен был стать милейшим любовным гнёздышком. Романтическое письмо, вызвавшее его сюда, лежало у Драко на коленях – и у него и мысли не возникало, что это мог быть чей-то розыгрыш, более того, он даже не сомневался, к о г о он сейчас увидит на пороге комнаты номер двадцать шесть. И он был прав. Она без стука вошла из полутёмного вестибюля в их освещённую комнату, быстро сняла плащ (каштановые кудряшки всё же слегка промокли под капюшоном), затем встряхнула его, прежде чем повесить на стену, так что капли долетели до Драко, с лёгким шипением попали в камин… Он никогда не задумывался, в какой одежде хотел бы увидеть её наедине, и с приятным волнением заметил, что её наряд схож с так милой его сердцу – милой, вот это сюрприз! – школьной формой. На ней была короткая клетчатая юбка, высоко натянутые гольфы и туфли с широкими ремешками, и Драко вдруг взрослым, мужским чутьём понял: никакие атласные платья и каскады драгоценностей изящных посетительниц Малфой-манора никогда не смогут заменить в его сексуальных предпочтениях дерзкую лаконичность этого незамысловатого наряда. Драко ухмылялся, повернувшись к ней в своём вертящемся кресле. - Привет, Грейнджер, я всегда знал, что ты ко мне неравнодушна! Правда, в школе тебе ловко удавалось скрывать свою симпатию. - Предпочитаю действовать на нейтральной территории, - Гермиона расстёгивала пряжки слегка запачкавшихся туфель. – Выпьем? Какая быстрая! Или… робкая? - Валяй, детка, побудь моим Ганимедом! Ну, то есть, Гебой… Гермиона не вполне ловко (звякнув стеклом о хрусталь) наполнила два бокала, равнодушно взглянув на стол, уставленный вкусностями. Они выпили вина, едва соприкоснувшись рюмками; Драко вновь показалось, что пальцы Гермионы чуть дрожат. Он так и пожирал её глазами. Она оставалась стоять, и Драко видел со своего кресла, как едва заметно бьётся её сердце под белой блузкой, под левой грудью… А затем она села верхом к нему на колени, бесстыдно задрав собственные коленки, туго обтянутые высокими синими гольфами. Её волосы отливали рыжиной в свете камина, наполовину закрывая слегка раскрасневшееся лицо. Руки Драко скользили по её голым ляжкам, между резинками гольфов и кружевной отделкой трусиков. По ноге Гермионы, лежавшей на сгибе его локтя, пробегала лёгкая дрожь. Её дыхание сладко пахло вином, от блузки исходил лёгкий аромат лаванды. Её лоно упиралось ему прямо в пах. - Поцелуй меня. Гермиона наклонилась, обняв одной рукой Драко за шею, а другую положив ему на плечо, и приблизила свои губы к его рту. Драко крепко прижал её к себе, даже излишне крепко, с удовольствием ощущая свою силу – но не власть, жадно целовал её рот, погружаясь в его влажную глубину, сплетая свой язык с её языком; на мгновенье ему показалось, что он попал в один из своих сладостных ночных кошмаров, наполненных ею, после которых он просыпался с разламывающейся головой и опустошённой плотью… На миг Гермиона отпрянула, заглядывая ему в глаза, и Драко вдруг поразило странное выражение её лица – но обдумывать это он не стал, потому что уже очень сильно хотел её. Ему пришла мысль овладеть ею в той позе, в которой они находились, совершив некое гимнастическое действо (Драко в душе улыбнулся), но желание предаться акту любви в горизонтальном положении возобладало. Ёбаная романтика, подумал он. Он поднялся на ноги, держа её, прижимая к себе. - Пошли в кровать, детка? Сидя в одних брюках на краю постели, Драко жадно смотрел на неё. Она сперва сняла блузку, оставшись в простом белом топе, затем быстро избавилась от юбки (в голове у Драко мелькнул какой-то фильм про секретаршу), затем сдёрнула топ, затем спустила трусики. Когда она поддела пальцами резинки гольфов, Драко остановил её. - Оставь их. Гермиона вытянувшись лежала на постели, юная и пленительная, чуть тронутая загаром. Драко хотелось обцеловать её с ног до головы, обрушив всю свою неожиданную нежность на это милое тело, но, считая подобную сентиментальность излишней, он лишь провёл рукой по её груди, скользнув вниз – к бархатистому животу, к стройным бёдрам. - Это ведь не в первый раз у тебя, Грейнджер? - О, что ты… Мы, магглорождённые, отличаемся большой свободой нравов, - презрительно отозвалась она. – А у тебя? - Нет, - ответил Драко покраснев, ибо вспомнил, как некрасивая Дженни МакКу (третий курс, Пуффендуй) отсасывала у него в кустах позади библиотеки. – Конечно же нет. Он стащил с себя остатки одежды и прильнул к Гермионе, чувствуя, как ноги в гольфах скрестились у него на спине. И пока его плоть с радостью узнавания (ибо это столько раз было в снах) осваивалась в её заветном Ханаане, он целовал её лицо и рот, ловя ответные поцелуи, дыша вместе с ней одним рваным дыханием, удивляясь лишь безучастности её рук, откинутых назад за подушку. А когда перед глазами замаячили низкие серые звёзды оргазма, Драко упал лицом ей в волосы, нащупал губами маленькое ухо, наполняя его сладостным бредом, словно хляби небесные разверзлись ещё и в его – доселе неискушённой – душе… И наконец обессиленно сгрёб Гермиону в охапку, чувствуя безграничную радость тела, стократ преумноженную её ответной дрожью. А Гермиона лежала, устремив глаза в потолок, с трудом удерживая рыдания, чувствуя, что её сердце готово разорваться от досады и отчаяния. Конечно, Драко хорош, машинально отметила она, и возмужал, и глаза похожи на те, и такие же серебристо-белые пряди волос (она на мгновение опустила руку на затылок своего vis-à-vis) – но, Мерлин всемогущий, разве луна может насытить жаждущего солнечных лучей, а фианиты – привлечь внимание охотника за алмазами?! Она сделала ставку на родство крови – и ошеломляюще, мучительно прогадала. Радость тела не могла её обмануть: она знала, что это лишь суррогат счастья, и никогда, ни одно живое существо, даже связанное с ним таинством рождения, не сможет вытеснить из её души презрительное, картинное, сексуальное лицо Малфоя-старшего… «Мистер Малфой, не могли бы вы пройти со мной?» - робко обратилась она к нему несколько дней назад, пытаясь увлечь какой-то ерундой типа студенческой выставки или обращения в опекунский совет, и Люциус отозвался с таким убийственным, изысканно вежливым равнодушием, что она ушла в свою комнату, онемев от горя, и в тот же день отправила неподписанное письмо Драко. Это была жалкая попытка заглушить боль души и зов тела… Гермиона тихонько отстранилась от Драко и, подойдя к окну, отодвинула тяжёлую портьеру, открыла дубовую раму. Непогода с готовностью ворвалась в окно, ветер раздул юной волшебнице волосы, вздыбил штору за её спиной. Гермиона смотрела в ночь, на далёкие огни мегаполиса, по её щекам уже текли слёзы, а перед внутренним взором вдруг с мучительной ясностью предстал Малфой-старший во всей своей дьявольской, неизбывной привлекательности. Она отчётливо видела, как он сидит в библиотеке своего старинного особняка, рассматривает древние фолианты или диктует письмо секретарю… Заходит Нарцисса, неся ему чашку чая; она целует его, он гладит её руку. – А где же наш сын? С этими мальчишками одни проблемы! - Не переживай, он наверняка с какой-то вертихвосткой. – И в такую ужасную непогоду! – Разве нас это когда-нибудь останавливало в его годы, etc. - Эй, Грейнджер, ты куда ускакала? Я, что, был не на высоте? Гермиона молчала, глядя в окно. Драко подошёл к ней, обнял сзади за плечи и поцеловал в ямку над ключицей. Гермиона порывисто вздохнула, а Драко вдруг прикоснулся щекой к её мокрому лицу. Плачет? Потрясённый Драко сжимал её в объятиях, пытаясь развернуть к себе, но волшебница упорно опускала голову. - Герми, что стряслось? Ты обиделась на меня? Ты обиделась на то, что я заколебал тебя в школе? Прости меня! Это потому, что я… потому что ты мне очень нравишься! Это больше не повторится, клянусь! Я хочу быть с тобой! Я хочу быть с тобой всегда! - Нет… - пробормотала она. – Мне надо уйти… Она снова высвободилась из его рук и оделась с той же поразившей его механической быстротой. Драко стоял, тщетно ища слова, чувствуя, что ему так тяжело, как никогда в жизни. - Герми, не уходи, уже ночь, - наконец выговорил он. – Там ужасная погода! И… как же ужин? Давай посидим, ну? Мы всё решим… - Я заплачу за ужин… Драко. Заплатишь? Плательщица хуева. - Убирайся!!! Шлюха!!! Грязнокровка!!! Драко в бешенстве перевернул стол; оглушительно загрохотали приборы, яблоко покатилось под тумбочку. Бутылка вина не разбилась, Драко схватил её и изо всех сил швырнул об стенку. Гермиона, в незастёгнутых туфлях, поспешно вышла из номера. В слабо освещённом вестибюле она без сил опустилась на пуфик. В душе было одно: Люциус, любимый… Она с недовольством подумала о Драко. Честно сказать, она всегда его терпеть не могла, и частенько – подглядывая из окна, как Люциус, забрав своего отпрыска после занятий, идёт вместе с ним к экипажу – с мрачным удовлетворением думала, как хорошо, что старший Малфой так холоден с младшим, иначе бы она совсем сошла с ума от досады и ревности… Зря она, конечно, поссорилась с Драко: сын может наговорить отцу о ней совсем уж нелицеприятных вещей. Хотя – наплевать на приличия, надо идти ва-банк. В любви все средства хороши, и она не должна останавливаться ни перед чем, чтобы получить своего мужчину… самого прекрасного в мире мужчину! Нужно помириться с Драко (sic!) и напроситься к нему в гости на каникулах. Ей вдруг стало гораздо легче. Кто знает, какие пикантные сюрпризы ожидают её в мрачных закоулках Малфой-манора! Распахнув дверь, она вернулась в комнату номер двадцать шесть. Перевёрнутый столик целился в неё своими ножками, в луже разлитого вина тонули осколки и отражались стенные часы. Драко, уже одетый, сидел спиной к ней в кресле у камина, подперев голову кулаками, поставив локти на колени. На мгновение её сердце дрогнуло от жалости, но это был секундный порыв: любовь эгоистична, и зов плоти глух к чужим эмоциям. - Эй, мистер Малфой! – весело проговорила она, подходя сзади к Драко, закрывая шаловливыми ладошками его мокрые глаза. – Я решила не оставлять вас одного в такую ужасную ночь!