Любовь с разрешения вселенной

      Иногда ты смотришь на человека и понимаешь: его жизнь похожа на кино. Настолько он плавный, точный, нереальный, когда двигается и говорит. Будто знает сценарий наперёд и абсолютно уверен в завтрашнем дне. Он засовывает карандаши в шнурки и ходит так целый день, отшучиваясь, что сейчас так модно. Он всегда прячет сигарету за левое ухо, а ручку за правое и всегда их путает. Он постоянно макает кисточку в чай вместо стаканчика и пьёт с невозмутимым лицом, будто так и надо. Быть безумным. Таким был Джин.       Недосягаемым, невозможным, и таким родным, любимым, которого никогда и ни за что на свете не бросишь. Он и сейчас такой, когда жарит яичницу на завтрак и бегает из угла в угол.       Джин спросил что-то насчёт приправы и я согласился: его вкусам я доверяю на все сто. Я зачарованно смотрю на него, будто он какая-то статуя в эксклюзивном музее, куда не каждый сможет попасть. Его симметричное тело, созданное самим греческим Богом, всегда заставляло меня останавливаться и просто смотреть. Жадно, эгоистично, будто кто-то может забрать или украсть моего принца. Руки, плечи, пухлые воздушные губы: это всё заставляло меня в буквальном смысле стонать. Я до сих пор не знаю, почему он встречается со мной.       Пока Джин нарезает овощи, я пытаюсь вспомнить, когда впервые влюбился в него. Когда он на спор съел сигарету и блевал в ночном клубе? Нет, это было раньше. Когда он сказал, что я "самый безобразный индивидуалист" и предупредил, чтобы я не подходил к нему больше после неудачной попытки флирта? О нет, намного раньше. Когда я впервые увидел его: эстетически красивого, в зелёном шарфике и с алой кожей на щеках? Нет, это были лишь ещё одни влюблённости. Я влюбился в него, как только появился на свет. Я чувствую, что люблю его всю жизнь.       Мне становится невыносимо жарко, и я чувствую как мои рёбра трещат из-за того, что сердце стучит как ненормальное. Мне стыдно. Я не могу поверить, что всё это происходит со мной и моим бесконечно любимым человеком.       Я ему изменил.       С девушкой.       Напился в щи, пока эта сука мне что-то подсыпала. Я помню только то, что трахал её и думал о Джине. Между нами нет никаких тайн, и я чувствую, что рано или поздно мне всё равно придется рассказать.       Я подхожу к нему и обнимаю со спины, разворачивая к себе. Хочу последний раз увидеть, как он с любовью, нежность и заботой смотрит на меня. Я никого ещё так сильно не ненавидел, как ненавижу сейчас себя. Хочется взять этот долбанный нож и вонзить себе в сердце, чтоб убиться, попасть в ад и страдать, страдать, страдать. — Почему ты плачешь, Джуни? — Он всегда называл меня так, когда хотел, чтобы я чувствовал его любовь каждой клеточкой своего тела, — Боже, ты в порядке?       Прямо сейчас я могу соврать, что всё хорошо и поцеловать его как обычно, но мне не хватает наглости это сделать. Я больше не достоин даже смотреть на него.       Я вспоминаю: это было жарким летом, когда вентиляторы не помогают, а открытые окна делают только хуже. Я голым сидел на какой-то высокой табуретке, которую Джин нашёл на чердаке, с жёлтыми цветами в руках. Да, они были жёлтые. Это его второй любимый цвет после розового. Он сидел за мольбертом, и его макушка выскальзывала из-под холста, когда ему снова нужно было прикинуть цвет. Я позировал для него около двух часов: мы часто такое практикуем. Если он рисует, то всегда прячется в своём каком-то мире, куда не сможет войти даже такой безнадёжный романтик как я. Мне хочется вернуться туда и остаться там на всю жизнь. Всю жизнь смотреть, как он сосредоточенно хмурит брови и облизывает губы, как тонкими пальцами обхватывает кисточку и иногда подмигивает мне, чтобы подбодрить. Я тогда сказал, что люблю его настолько, что готов пожертвовать своим телом ради его красок. Джин промолчал, но я заметил, как рука с кисточкой дрогнула.       Эта недорисованная картина до сих пор стоит на полке и смотрит на своего создателя с просьбой закончить начатое. Джин говорит, что вся её прелесть в том, что она сохраняет прошлое именно таким, каким оно и было.       Мой разум летает где-то далеко, и я совсем не понимаю, где я, и что происходит на самом деле. Я все ещё там, в жарком лете с желтыми цветами и своим любимым парнем. — Я изменил тебе, Джин, — я отворачиваюсь, не в силах взглянуть на его выражение лица. Его слезы сделают мне слишком больно. Хотя больнее уже некуда.       Я чувствую его руки на своих, он пытается выбраться. — Отпусти меня, это не смешно, — Джин истерично впивается ногтями мне в кожу, — Это серьезно не смешно. Это же шутка, да? Скажи, что ты идиот и не умеешь шутить, — он шмыгает носом и отталкивает меня, — Скажи!       Если Джин кричит, то это плохо. Потому что Джин никогда не кричит.       Я лишь молчу, не могу ничего сказать, потому что ком стоит в горле, и ещё пара секунд и меня накроет паническая атака. — Я тебя люблю, — получается с хрустом, будто моё сердце сломалось. Я все ещё не позволяю себе смотреть на Джина.       Я обожаю фотографировать его. Помню, когда Джин разлил на себя молоко, и я заставил его сидеть на кухонном полу и бесконечно долго обливаться эстетичной жидкостью, пачкая свою любимую футболку. Его брови, губы и даже уши были мокрыми. Мы собирались на свидание, но я чисто физически не мог пропустить такой чистый кадр. Вообще он понимает меня. Мы вдвоем в каком-то смысле ярые любители искусства и можем несколько минут стоять на людной улице, потому что листик красиво упал. Я фотографировал, он рисовал. В тот день Джин сказал, что готов выйти за меня, лишь бы я перестал переводить продукты. Мы тогда посмеялись.       Недавно я купил кольцо.       Я слышу, как Джин нервно смеётся, закрывая лицо руками. Я уверен, что он сейчас рыдает. Наверно, стоит всё-таки посмотреть на него.       Это было ошибкой.       Его плечи дрожат, как и нежные руки на тонких запястьях, и мне становится настолько больно, что я падаю перед ним на колени. Я не стыжусь рыдать во весь голос и опираюсь лбом об холодный паркет. — А я тебя ненавижу, — кричит Джин через слёзы и возможно смотрит на меня. Я поднимаю глаза, — Какой же ты, блять, урод.       Из-за собственных слез я почти ничего не вижу, но всё-таки могу различить его красное лицо и опухшие глаза. Он никогда не плакал настолько сильно при мне. Я замечаю, что он собирается уходить, и хватаю Джина за руку. — Пожалуйста, — молю я, держа его руку, как что-то действительно очень дорогое для меня.       Я готов поспорить, что он готов меня ударить, но даже в такой ситуации не может пойти на это. — Это Чусок, да? — в его глазах слишком много разочарования, я не выдерживаю. — Я не знаю её, мы просто встретились в клубе и она что-то подмешала мне, Джин, — я умоляюще смотрю на него снизу вверх, — Я прошу, выслушай меня. — Она? — его голос дрожит, и я чувствую, что он разочаровался и в себе. Потерял мужское достоинство, потому что я сейчас унизил его. Буквально сказал, что какая-то девушка из клуба лучше него.       Я не успеваю за моментом, как он выбегает из кухни и кидает мой фотоаппарат в стену, как выкидывает в окно ту недорисованую картину, как разбивает зеркало холстом, который я ему подарил.       Мне становится плохо: в ушах звенит от громких звуков и больно, невыносимо больно в груди. Я чувствую, как падаю на пол. Или куда-то глубже.       Не знаю почему, но я вспоминаю наш первый поцелуй. Сколько лет назад это было? Пожалуй около шести. Я учился на втором курсе, а он на третьем. Ни один из нас сейчас не работает по профессии, но этот университет случайным образом соединил две одинокие нуждающиеся души. Я добивался его почти год, чтобы элементарно сходить куда-то вместе, а его статус душевного недотроги действительно мне мешал. Джин сам позвал меня гулять. Я тогда рассмеялся как идиот, а он лишь неловко улыбнулся. Юный художник хотел нарисовать звёздное небо на спокойном поле, а влюблённый дурак хотел полюбоваться самым красивым парнем в ту ночь.       На самом деле я взял фотоаппарат под предлогом пофотографировать небо, чтобы зря рядом не отшиваться. На всех моих снимках был Джин. Размытых, тёмных и красивых. Он быстро заметил это и стал позировать. И тогда я понял, что он, блять, самый прекрасный человек на земле. С этими дешёвыми красками, но действительно глубокими картинами и чувствами. Я не сдержался, сказал, что он единственная луна, которая будет светить мне каждый день. Он смеялся, клянусь, почти минуту: не привык, что я на самом деле безнадёжный и до чёртиков романтичный. Я до сих пор не помню, как это произошло, но мы вместе встретили рассвет, часами говоря о всякой ерунде и искусстве. Я ещё раз щёлкнул его на фоне восходящего солнца — эта фотография до сих пор греется в нашем личном альбоме. Яркое небо, мягкая трава и даже мой любимый парень — всё говорило о поцелуе. Не помню, кто первый кого поцеловал, но помню, как мы валялись на траве и нежно перебирали губы друг друга, как я тонул в его нежных руках и мычал в поцелуй всякие приятности. Мы лежали вот так вот целую вечность, смотрели друг на друга и любили глазами.       Вселенная захотела, чтобы два страстных любителя искусства подарили друг другу самые красивые воспоминания, и это произошло.       Бессонные ночи, куча фотосессий и картин, совместные вечерние прогулки и бесконечное множество поцелуев. Это наша с ним жизнь.       Я просыпаюсь в нашей спальне и замечаю курящего на раскрытом балконе Джина. Чёрное небо сливается с его кудрями, и я хочу смотреть на него вот так всю жизнь: издалека, карауля. В голову резко приходит та студенческая ночь, где я назвал его луной своей жизни. Я горько усмехаюсь. Этот лунный мальчик каждый день дарил мне свою любовь, а я так просто всё разрушил, сломал и отдал назад. — Я люблю тебя больше, чем мать любит своего ребёнка, — шепчу одними губами, — Люблю больше, чем звёзды любят луну, больше, чем вселенная любит солнце, — горячая слеза катится по виску, — Можно я буду твоей вселенной?       Джин докуривает, последний раз мерцая искрой, и поворачивается ко мне. К тому времени слёзы уже неконтролируемо катятся из глаз. — Я знаю тебя лучше, чем ты знаешь себя, — вдруг начинает Джин, — Я бы ни за что на свете не поверил, что ты способен на измену. Твои глаза, Намджун, твои губы и твоё сердце принадлежат мне, и я это знаю. Мне больно, но я не могу бросить тебя. Могу покричать, побеситься, но ни за что на свете не брошу тебя, хоть убей, — он смотрит куда-то вбок, убирая слёзы холодными пальцами. Я уверен, что они холодные, — Мы с тобой слишком эмоциональные, ты знаешь. Слишком любимые и слишком любим друг друга, чтобы расстаться. Я люблю тебя с самого первого твоего дурацкого флирта и до последнего хлопка ресниц. И я уверен, что ты чувствуешь тоже самое, хотя ты опишешь это в несколько раз прозаичнее меня. Я тебя за это люблю, Намджун. За то, что ты не такой, как все, и любишь меня по-особенному, — я громко плачу из-за ненависти к себе, — Не плачь, Джуни, ты делаешь мне ещё больнее. Мы переживём это, хорошо? Я обязательно забуду об этом, когда ты начнёшь рассказывать про звёзды и про то, что любишь меня.       Джин подходит ко мне и вытирает мои слёзы руками, ложась рядом. Руки и правда холодные.       Я не могу ничего сказать, лишь рвано дышу и захлёбываюсь от эмоций: от боли, любви, счастья и ненависти. Будто я вакуум, в который поместили все чувства сразу, а моё сердце не выдерживает — разрывается. Я обнимаю Джина, хватаюсь за него, потому что боюсь снова проснуться, снова упасть и сделать ошибку. — Если бы вселенная предложила мне выбирать среди всех звёзд во всём космосе, — я чувствую, как барьер между нами медленно рушится, — то я бы определённо выбрал одну одинокую и страстную луну.       Джин удовлетворённо улыбается и целует меня в висок.       Вселенная захотела, чтобы два страстных любителя искусства подарили друг другу самые красивые воспоминания, и это произойдёт ещё бесконечность раз, когда они, вместе проходя путь сначала, с ошибками, болью и виной продолжат любить друг друга до последней звезды на небе.