Игра с отчаянием: Life Will Change

             Гнетущая тишина наполняла комнату. Темно — настолько темно, что силуэты предметов практически полностью тонули в сумраке. На кровати лежала девушка, блондинка, укрытая одеялом. Её лицо морщилось, точно бы от зубной боли. Она постоянно меняла бок, елозила по кровати, дёргалась.       Ты задыхаешься. Ты задыхаешься, падая в пропасть. Ты задыхаешься, падая в пропасть без конца и без начала — бездонный колодец черноты. В нём нет ни верха, ни низа — только это всепроникающая темнота.       Ты задыхаешься, падая. В твоей голове проносятся образы — образы смерти и воронья, образ девушки, которая давится слюной и задыхается…       Внезапно, твоё падение словно бы замедляется. Ты пытаешься перевести дыхание и вертишь головой по сторонам. И в этот момент ты видишь глаз — огромный красный глаз, который внимательно смотрит на тебя не моргая.       — Я предупреждала тебя, — доносится до боли знакомый женский голос, от которого внутри всё леденеет.       Смотря в этот глаз, ты чувствуешь Её улыбку.       — Прочь!       Девушка резко дёрнулась и со всего размаха грохнулась с кровати. Эхо её крика медленно угасало в помещении. Она ошарашенно раскрыла глаза, уставившись на потолок. Её дыхание было неровным, сбитым. Лоб — мокрым и холодным.       Она скинула одеяло рывком, уселась на пол. Приложила руку ко лбу. Голова.       Та не просто болела — она словно бы раскалывалась на миллиард острых осколков, каждый из которых так и норовил впиться. Её тошнило — тошнило просто от того, насколько невыносимой была эта пульсация.       Она одета в бледную сиреневую ночнушку. Её длинные соломенные волосы неровным водопадом лежали на груди и плечах. Казалось же, только недавно их перед сном расчёсывала, а они опять растрепались и скатались в колтуны.       Марибель Хан только и могла, что тяжело дышать, пытаясь справиться с мигренью. В таком состоянии ей было сложно думать, сложно вспоминать, осознавать что-либо, поэтому она и продолжала просто сидеть на полу.       Это день был безумием. От начала и до конца, буквально с самого завтрака, когда Дегустатору (при одном воспоминании о нём её начинала бить мелкая дрожь) подали блинчики, потом зловещее объявление Тау про мотив. С этим был связан, кстати, отдельный эпизод, когда она зашла в комнату и обнаружила подарочную коробку. Та оказалась пустой, за исключением небольшой записки, в которой говорилось:       Неплохо устроились, студентка Хан       Пожалуй, эта надпись, на первый взгляд невинная, стала предвестником того, что будет дальше — убийство, казнь, сумасшествие и общее помешательство. Но началось всё с этого подарка. Ренко получила похожую — по итогу они обе сошлись на мысли, что лучше всего будет притвориться, да, притвориться, что они точно так же, как и все, получили некий загадочный диск. Потому что не надо быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться, насколько подозрительно смотрелись бы ученики академии, которые остались без него. Да ещё и эта Фурудо, которая нагнетала страху своей зловещей улыбкой.       Разумеется, для поддержания легенды Марибель и Ренко посетили лингафонный кабинет, выбрав момент, когда там никого не было. Операция прошла успешно — их видели входящими в кабинет, их видели выходящими. Ренко пошутила, что это отличное алиби, на что Марибель только закатила глаза и попросила больше так не делать — её и так пугало это зловещее место с его правилами, а из-за слов подруги предчувствие беды только усилилось. И мигрень, разумеется, от которой уже не помогали даже эти хвалёные таблетки Дегустатора. Впрочем, она же сама попросила дать не очень сильное лекарство?       Но всё это меркло перед допросом. Воспоминания о нём заставляли девушку содрогаться. Забавно, но после него она думала, что этот день не может стать ещё хуже. Как выяснилось, вполне. Но если говорить о допросе…       Марибель шумно выдохнула, продолжая держать руку на лбу. Если всё так продолжится — она на самом деле может сойти с ума. Эти боли лишили её всякого сна.              — А, Хан-сан, вы пришли? — Дегустатор повернул голову и прищурил глаза.       Чем-то он напоминал Марибель какую-то хищную птицу. Она только не могла сказать, почему именно такая ассоциация пришла к ней в голову. Но как пришла — она полностью захватила воображение. И вот уже ей на самом деле мерещились птичий клюв и острые когти с чёрным оперением.       Марибель только мысленно посмеялась над собой. Как бы сказала Ренко — у неё слишком бурное воображение. Да, а также годы работы в оккультном клубе и горы изученного фольклора за спиной.       Она позволила себе улыбнуться.       — Да, Акечи-сан, вы же меня позвали к себе?       Все детали легенды они заранее согласовали с Ренко, ещё в первый день. Всё же было бы неудобно, если бы кто-то обнаружил, что они с подругой попали сюда не совсем обычным образом. Можно даже сказать по своей воле.       Именно поэтому Марибель не переживала — в конце концов, что такого может сделать ей Дегустатор? Ренко, кстати, ворчала, когда вышла из допросной, мол, этот противный Акечи суёт свой нос не в свои дела, и что он очень настырный.       За ноутбуком сидел личный секретарь Дегустатора — Моришиге Сакутаро. Он с самым серьёзным видом смотрел в экран. Заметив заинтересованный взгляд Марибель, ответил небольшим поклоном.       — Проходите, проходите, Хан-сан, — улыбаясь, Дегустатор отодвинул стул, предлагая девушке сесть — Чувствуйте себя как дома.       Марибель поджала губы.       — Знаете, это очень иронично звучит, особенно после, — её голос дрогнул, — того объявления от госпожи директора.       Акечи переглянулся с Моришиге. Дегустатор пожал плечами.       — Я сделал что мог, Хан-сан. Если несмотря на все мои усилия, — его улыбка увяла, — кто-то всё же пойдёт на преступление — я сделаю всё, что от меня требуется, чтобы покарать преступника, — он положил руку на сердце. — Это вопрос чести, Хан-сан.       Дегустатор говорил так, словно бы он на самом деле верил в свои слова — во всяком случае, он смотрелся убеждённым. Другое дело, что почему-то его слова у Марибель оставляли во рту горькую сладость — как однажды Ренко умудрилась испортить её растворимый кофе, добавив слишком много заменителя сахара. Тот напиток был настолько сладким, что от него тошнило.       И вот, смотря сейчас на Акечи Горо, Марибель не могла избавиться от такого же чувства фальши — как будто бы весь этот пафос и слова нужны только для того, чтобы её успокоить. Или чтобы поддержать образ — тут Марибель не могла сказать наверняка. С другой стороны, кто она такая, чтобы мешать другим людям играть в те игры, которые они хотят играть? Пока те, конечно, не затрагивали её интересы.       А вот что действительно было важно, так это её мигрень, которая напомнила о себе с новой силой. Не сдержавшись, Марибель поморщилась.       Дегустатор поднял бровь.       — Хан-сан?       — Да, простите, сейчас. Голова, — она натянуто улыбнулась. — Если вы понимаете, о чём я.       В глазах Акечи появилось понимание. Он медленно кивнул.       — Если хотите, можем отложить ваш допрос…       Она покачала головой.       — Кто знает, когда у нас ещё будет возможность это сделать, Акечи-сан?       Дегустатор громко рассмеялся, закинув голову назад. Его секретарь от неожиданности вздрогнул, потом зло покосился на Акечи.       — Верно-верно, Хан-сан! Что ж, давайте я объясню вам правила.       Та Марибель, садясь за стол и беря в руки листок с ручкой, не подозревала ничего о том, какая трагедия развернётся буквально через полтора часа.       Кто бы мог знать, что те слова про «возможность» окажутся пророческими?       — Акечи-сан, давайте побыстрее, ужин скоро, — устало протянул Моришиге.              Основная часть допроса (письменная и немного устной) прошла очень гладко — видимо, Дегустатор подустал, и вопросы задавал как-то очень лениво, большую часть времени рассеянно смотря куда-то в сторону.       Единственный момент, который его заинтересовал — время, из которого они с Ренко прибыли. Изначально девушки собирались держать это в тайне. Но когда во время одного из прошлых ужинов выяснилось, что в этом, в общем-то, нет ничего такого, они решили, после бурной дискуссии, что почему бы и нет? Ренко тогда ещё вернулась чересчур возбуждённая и всё норовила шипеть в адрес какого-то фантомного вора — их штатного Бариста, из-за которого они умудрились застрять на кухне.       История выглядела бы забавно, не выскажи Ренко подозрения, что для человека, который должен варить кофе, у него были слишком ловкие пальцы и невероятный навык обращения с ножами. Словно бы он на самом деле знал, как ими сражаться. Да ещё и его замечание, мол, что он фантомный вор. Марибель тогда высказала мысль, что, может быть, он на самом деле никакой не Бариста, а просто притворяется им?       На что Ренко с побледневшим лицом ответила, что тогда он может оказаться кем угодно — включая наёмного убийцу. Действительно, кому ещё, кроме обладателя какого-то жуткого таланта, могло потребоваться скрывать его?       После этого Бариста не вызывал у Марибель ничего, кроме ужаса — кто знает, каким образом и за какие заслуги он на самом деле попал в эту академию?       — Две тысячи сорок пятый? — присвистнул Дегустатор.       Он приподнялся на стуле и ещё раз внимательно изучил её взглядом, точно бы диковинного зверька.       Секретарь закатил глаза.       — Акечи-сан, ну можно было догадаться, что и Хан-сан окажется откуда-то оттуда же?       Акечи повернул на него голову.       — Знаете, я всё ещё никак не привыкну к мысли со временем.       У Моришиге дёрнулся глаз.       — Значит вам было мало Флая и Брайтон из сорок первого?       Марибель, услышав год, насторожилась.       — Сорок первого?       Акечи с секретарём покосились на неё. Дегустатор устало вздохнул.       — Я планировал это объявить чуть позже, но да. Как минимум здесь есть ещё два человека из будущего. Я уж не говорю про Ямагаву-сан…       — Акечи-сан, хватит болтать, — простонал секретарь. — Мы так никогда не закончим!       Дегустатор по-птичьи склонил голову.       — А вы куда-то торопитесь, Моришиге-сан? — в его голосе прозвучало нечто интимное, будто бы флирт. — Я думал, мы с вами тут интересно проводим время, — он поиграл бровями.       Моришиге нащупал рукой ручку, затем запустил ей в Акечи. Тот не стал уклоняться, и по итогу она прилетела ему прямо в лоб.       — Ау, — Акечи потёр место ушиба.       — Хватит болтать, Акечи-сан! — в голосе Моришиге звучало искреннее возмущение. — Вам бы только порассуждать!       Смотря на эту сцену, Марибель едва-едва сдерживала желание расхохотаться — настолько нелепо выглядела вся эта ситуация. Она поспешила отвернуться, чтобы спрятать улыбку.       Где-то уже около самого конца допроса Дегустатор неожиданно спросил, вглядываясь в её список ответов:       — Хан-сан, вы указали, что ваш талант — Супер Мечтательница, верно?       Его голос звучал обычно, в его излишне вежливой и обходительной манере. Но что-то — что-то — заставило девушку насторожиться.       — Да, Акечи-сан, именно так.       Дегустатор хмыкнул, продолжая качаться в кресле-качалке.       — Я вот весь допрос думаю, а вот что именно ваш талант означает, Хан-сан. Меня просто разрывает от любопытства.       Моришиге снова вздохнул — уже не первый раз за допрос.       — Акечи-сан, — секретарь почти что умолял Акечи.       Марибель не повела бровью — ещё когда она решила назвать свой настоящий талант, она была готова к тому, что за него придётся как-то ответить — хотя она сама не до конца понимала, почему академия выделила именно эту грань её таланта. В этом была определённая загадка. Как и мигрень, от которой ей буквально хотелось лезть на стенку. Как и зловещее предчувствие, которое её преследовало с первых минут пребывания здесь.       Марибель покачала головой.       — Я не возражаю, Моришиге-сан. Тем более, мой талант и в самом деле, — она уставила глаза в пол, — странный, если так можно сказать.       Дегустатор прекратил качаться. Подвинулся вперёд.       — Да-а? И в чём же именно, как вы сказали, он странный?       Марибель сцепила пальцы в замок и сжала их.       — Я не уверена, Акечи-сан. Вы ведь понимаете, — она подняла взгляд, — что академия может назначить тот талант, который сочтёт нужным?       Она не уверена, что именно в её словах так задело Дегустатора, но его взгляд ожесточился. Улыбка стала натянутой.       — Да, Хан-сан, я понимаю, о чём вы говорите, понимаю, — его голос дрогнул.       Марибель вопросительно подняла бровь, но Акечи не стал ничего говорить, а только продолжил смотреть на неё, прищурив глаза. Молчание затянулось.       — Так что касательно вашего таланта? Что именно вы умеете? Знаете, — Акечи хихикнул, — у нас тут иногда целое шоу талантов устраивают. Например как, — он кивнул в сторону секретаря, — Моришиге-сан. У меня до сих пор дрожь от одного воспоминания от вашего выступления, — Акечи мечтательно закатил глаза.       Моришиге покраснел, после чего снял с носа очки и начал их старательно протирать. Марибель грустно улыбнулась.       — Боюсь, я не смогу ничем удивить, Акечи-сан. Я просто вижу сны.       — Сны?       Марибель кивнула.       — Да. И эти сны… они бывают очень странными.       — Например? — Акечи положил руку на подбородок.       Марибель облизнула губы. Действительно — что она могла сказать? Что она спит и оказывается в другом мире и видит то, от чего иной бы сошёл с ума? Или её способность видеть духов, говорить с ёкаями и чувствовать границы? И даже открывать их?       Та Женщина её предупреждала ведь, верно?       — Вы видите пророческие сны?       Марибель вздрогнула, когда её раздумья прервал голос Дегустатора. Она подняла глаза.       — Скорее, я вижу в своих снах то, чего не видит больше никто.       Это была наиболее мягкая и обтекаемая версия для непосвящённых в тайну оккультного клуба.       — Призраки, духи, боги, — Марибель снова грустно улыбнулась. — Я понимаю, это может звучать, как будто бы я сумасшедшая, но…       — Значит, ваш талант — нечто паранормального толка, навроде супер-интуиции?       Марибель словно бы ударили молнией. Она замерла на месте, а потом моргнула.       — Простите?       Акечи хмыкнул и поднялся со своего места. Подошёл к девушке, затем заложил руки за спину.       — Буду откровенен с вами, Хан-сан, — Акечи был невероятно серьёзен. — Я встречал достаточно людей с необычными талантами у себя, — он кивнул назад, — в своём мире. Включая экстрасенсов. И я даже знаю одну девушку, — при этих словах он поморщился, — которая своими невинными замечаниями всегда умудряется попадать в точку.       Марибель моргнула снова, затем отодвинулась назад, быстро уперевшись в спинку.       — Простите? — как-то даже жалобно произнесла она.       Дегустатор закатил глаза.       — Поэтому, давайте не будем играть в словесные игры, Хан-сан. Если ваш талант — сны, как вы утверждаете, возможно, вы сможете помочь нам всем разобраться с природой этого места. Вам снилось что-нибудь необычное, Хан-сан?       Моришиге поднялся с места тоже.       — Акечи-сан, прошу вас, хватит.       Акечи посмотрел на секретаря.       — Нет, не хватит, Моришиге-сан. Наше выживание — наше выживание, я повторюсь — зависит от нашей способности работать вместе.       Акечи подул, убирая прядь волос с лица.       — И если я правильно понял, то причиной вашей головной боли может быть вполне ваш талант, который каким-то образом взаимодействует с этим местом, Хан-сан…       — Я, — сглотнула Марибель.       Раздался удар — Моришиге со всего размаху ударил ладонями по столу.       — Акечи-сан, я много вас терпел и долго. И разрешите мне кое-что сказать, — секретарь выпрямился. — Вы только настраиваете всех против себя, пытаясь всеми правдами и неправдами докопаться до наших одноклассников.       Акечи поднял руки.       — Спокойнее, Моришиге-сан, это ведь для общего блага…       Моришиге ещё раз стукнул кулаком по столу, отчего Марибель чуть не подскочила.       — Общего блага? Не смешите меня! Ради общего блага, значит, вы запугали Ямагаву-сан, что она полуживая выскочила отсюда?! Ради общего блага вы душили Карасу-сан?!       Марибель замерла. Что тут только что…       Дегустатор покосился на неё и натянуто улыбнулся.       — Это не совсем то, чем всё кажется, Хан-сан…       — Нет, это именно то, чем всё кажется! — Моришиге повысил голос. — Вы думаете, что цель оправдывает средства — именно это, кажется, ваш основной принцип, да, Акечи-сан?!       Акечи шумно выдохнул и положил руку на лицо.       — Моришиге-сан, не поймите меня неправильно, но я просто не меньше вашего, — в голосе Дегустатора появился яд, — хочу выбраться отсюда. И для этого мне надо понимать, на что способен каждый из нас!       — И ради этого вы готовы чуть ли не пытками выбивать признания о прошлом, да?!       Акечи сжал кулаки.       — Моришиге-сан, — его голос отдавал сталью.       Марибель не могла видеть его лица, но просто сидя позади него, она ощущала, как её сердце бешено билось. Мигрень, издевательски поутихшая, разразилась с новой силой.       — Мы не могли бы с вами это обсудить потом? В, так сказать, приватной обстановке? Без посторонних.       — Тогда прекратите доставать Хан-сан своими допросами! Она уже вся дрожит! — Моришиге кивнул в её сторону. — Если она захочет чем-то поделиться с вами, она это сделает сама! — Моришиге махнул рукой. — Без ваших допросов с пристрастием! Вы понимаете, как вы её напугали?!       Марибель обратила внимание, что она и в самом деле дрожала. Разве причиной что был не страх. Вернее, не только он. Но больше…       Эта боль. Эта жуткая головная боль, которая раскалывала её мир на множество кусков и оттенков страданий. Вот ноющая, вот колющая, вот эта боль объединяется. Если, как Дегустатор сказал, это было частью её таланта — она бы предпочла родиться без него. Лишь бы…       Её череп словно бы пронзила пуля.       — Но ты ведь понимаешь, что это невозможно?       Когда Марибель подняла глаза, вместо Акечи и Моришиге и допросной она увидела только чёрную бездну. И глаз, глаз, который смотрел на неё…       И который, когда она моргнула, стал Той Женщиной. Марибель только и могла, что уставиться на неё, открывая и закрывая рот. Длинные, до пола, золотые волосы. Знакомое бело-фиолетовое платье, вроде и не кимоно, больно европейское, но с японским колоритом. Этот зонтик, раскрытый, который покоился у неё на плече. И главное — это лицо и эти нежно-сиреневые глаза, которые она каждый день видела в зеркале. Точно бы…       — Ну здравствуй, Марибель. Давно не виделись, верно?       К горлу девушки подступил ком. Этот голос. Она ведь уже слышала его раньше, тогда, когда…       Женщина покрутила зонтик в руке.       — Ты ведь понимаешь, что жалкой подделке никогда не сравниться с оригиналом, да?       Это Существо улыбнулось ей — этой плотоядной улыбкой, точно у чеширского кота.       — Пора вернуться к маме, Мери.       Марибель не помнила, что было дальше, но она кричала — она кричала так громко, что, казалось, сорвала голос. В себя она пришла от ударов по щекам.       — Да придите вы в себя!       — Да, да…       Акечи, заметив, что её взгляд прояснился, смахнул со лба пот, затем распрямился.       — Я… что со мной случилось?       Дегустатор нахмурился, затем покосился на Моришиге. Тот стоял рядом и держал в руке стакан с водой. Заметив интерес Марибель, он кивнул и протянул его.       Девушка поднесла к губам и жадно выпила, ощущая, как её горло — невероятно сухое — наконец-то получило заслуженное долю влаги. Она сглотнула, пока её грудь ходила ходуном, в попытках восстановить дыхание. Кажется… она задыхалась?       — Вы кричали, Хан-сан. Я сумел разобрать только что-то навроде «прочь», «вон отсюда», — Акечи покачал головой. Наклонился вперёд и заглянул в глаза девушке. — С вами всё хорошо, Хан-сан?       — Я могу быть свободна? — хрипло произнесла Марибель, чувствуя, как на глазах выступают слёзы.       Акечи тяжело вздохнул.       — Да, пожалуйста, — распрямился.       Затем огляделся по сторонам, пока Марибель медленно вставала со стула.       — А хорошая здесь звукоизоляция. Эдак если кого-то будут убивать в комнате — мы ведь даже ничего и не услышим…       — Акечи-сан! — донеслось возмущённое от Моришиге. — Хватит! Уже довели девушку!       Марибель, ощущая слабость в ногах, спешно подошла к двери и потянула за ручку.       — Это не ваша вина, Акечи-сан, — едва нашла она в себе силы сказать, прежде чем покинуть помещение.              Марибель кое-как забралась в кровать и накрыла голову одеялом — в полной темноте её мигрень хотя бы чуть-чуть, но утихала.       Верно. Тогда, когда она, полуживая, вышла от Дегустатора, она думала, что ничего хуже, чем появление Той Женщины с ней случиться не может. Действительно, когда её кошмар, который преследовал её во снах, ожил наяву — что могло быть хуже, верно?       Но ужин расставил всё по своим местам. Урсула — та добрая девушка с очень странной аурой (чем-то она напоминала ёкая, интересно, чем же?) умерла, Марибель едва сдержалась, чтобы тут же не опорожнить желудок. И нет, не то чтобы она не привыкла к всякого рода нечисти, мертвецам и многому другому — их оккультный клуб видел всякое. Достаточно, чтобы нормальный человек немного двинулся головой.       Как Ренко говорит — всему этому должно быть научное объяснение. Даже тому, что на первый взгляд кажется полной мистикой и несуразицей. Марибель всегда очаровывала эта уверенность Ренко — эта почти что железобетонная вера в догмат и превосходство науки. Это не значило, что Ренко полностью отрицала мистику и фольклор — просто она подходила ко всей этой «нечисти и паранормальщине» как учёный — изучала, классифицировала, смотрела в корень и искала истину — казалось бы в такой, совершенно ненаучной области. Даже удивительно, как они подружились — девочка, которая обожала мистику, литературу и кайданы и девушка, которая положила свой разум на служение алтарю физики.       Противоположности притягиваются — так, кажется, говорят? Что ж, в их случае, видимо, эта фраза оправдала себя на все сто процентов.       Марибель не уверена, что именно её напугало в тот самый момент, когда она увидела мёртвую Урсулу. И лишь потом, на суде, когда Акечи и остальные обсуждали яд и выбранный преступником способ, она внезапно поняла:       Она ведь тоже тогда могла умереть. Но что хуже — умереть могла Ренко. Её единственная подруга. Её лучшая подруга.       И когда она это осознала, рвота подступила снова.       В литературе смерть встречается повсеместно. Кто-то кого-то убил, кто-то кого-то съел, изнасиловал, выкинул в море. Она всегда считала, что это просто следствие человеческой жестокости — по какой-то непонятной причине людей восхищает описание чужих страданий, насилия, смерти, убийства. Но она, читая книги, всегда смотрела на это через призму сюжета и анализа общей картины. Зачастую именно это и помогало ей понять и даже предвидеть, кого автор мог бы устранить впоследствии.       Но эти смерти всегда оставались для неё смертями за кадром. Как смерть в кино — ты ужасаешься, но где-то в глубине души осознаёшь, что это просто картинка, которую тебе показывают, не более.       Но смерть здесь, в этой академии, была более чем реальна. И когда Марибель увидела труп Урсулы, и когда в конце она проголосовала за Моришиге — просто потому, что не хотела умирать сама и уносить с собой в могилу Ренко.       Смотря на то, как его разрывали на части — этого человека, который ещё недавно смеялся вместе со всеми, заступался за неё, имел какие-то мечты и устремления…       И который убил. Убил Урсулу — просто добрую и милую девушку, которая путала имена. И убил её просто потому, что ей не повезло. Не повези кому-нибудь другому — любой из них мог бы быть на её месте.       Но даже эта ужасная смерть не окончила кошмар. Нет, после казни всё только и только начиналось. И то, что там было…       Марибель хотела бы дойти до медпункта и взять там лекарство сильнее. Настолько сильное, чтобы отключиться и напрочь забыть об этом дне, его событиях, Той Женщине, даже своём существовании. Сбежать куда угодно — сбежать от ужаса существования.       Проблема лишь в том, что выйти наружу ещё страшнее. В этой комнате ей плохо, ей небезопасно — но даже это было лучше, чем неопределённость, поджидавшая снаружи.       Когда Марибель закрыла глаза и попыталась отстраниться от этой боли, и, кажется, даже немного задремала, ей показалось, что она слышала какую-то музыку. Что-то неразборчивое, как будто кто-то пел.       Но стоило ей сосредоточиться на этом образе, как её боль усилилась, как и тогда, в допросной. Простонав, она снова раскрыла глаза и убрала с лица одеяло. Попыталась лечь на живот, хотя с её грудью это было неудобно. Но на что не пойдёшь ради того, чтобы утихомирить боль?       Она перевернула подушку на холодную сторону и положила на неё голову. Полегчало, буквально чуть-чуть.       Но сон, каким бы он ни был, не шёл.       Марибель сжала веки, пытаясь прогнать воспоминания. Но, что она могла им противопоставить, этим воспоминаниям? Да ещё таким свежим и ярким?       И вот она снова стоит на постаменте в суде, слышит воронье карканье и не может отвести взгляда от той жуткой картины.       И снова наяву она слышит тот хохот, аплодисменты и слова куклы:       — Encore! Encore! — в её голосе не было слышно акцента — французский звучал очень естественно. — Вот что я называю настоящим искусством, не думаете?       Тогда ей казалось, что той тишиной, повисшей в зале суда, можно было резать людей, настолько пронзительным казалось это молчание. Но вскоре…