Невозможный

      Никита, мой товарищ по бизнесу, про сына своего, Димку, говорит всегда редко и нехотя, как-то вскользь, поэтому знаю я только то, что мальчишке недавно исполнилось восемнадцать, что он какая-то там медийная личность, то ли блогер, то ли кто… И дальше бы не знал подробностей, если бы Никита, странно смущаясь, не отвел меня за руку после совещания.       — Слушай, Коль, просьба к тебе есть, — он приглаживает усы большим пальцем и крякает. — Можешь сына моего отвезти на курорт?       — Чего? — если бы было куда сесть, я бы сел, но мы стоим посреди коридора.       — Путевки оплачены. Он один должен был поехать, но я его отпустить без охраны никак не могу, а запретить тоже — это подарок матери на совершеннолетие. Он там такого наворотит один!.. Коль, ну будь другом! Отдохнешь, развеешься…       — Вытаскивая твоего сынулю из ночных клубов и разгоняя проституток?       — Если бы… Димка у меня особенный, понимаешь?       Я задумываюсь — а вдруг ребенок болен серьезно, а я тут…       — Он у меня нетрадиционной ориентации, — чуть ли не по слогам выдыхает Никита. — Боюсь за него, за дурака.       — А, — только и могу сказать я.       — Я все оплачу, Коль! — воодушевляется Никита, хотя я толком и не ответил. — Перелеты, гостиницы, инклюзив все! Коля, Коль, я тебе по гроб жизни благодарен буду, в проект новый возьму!       Он буксирует и буксирует меня к двери, я не упираюсь, молча недоумевая. Со стороны, видимо, он похож на муравья, волокущего тыквенную семечку, ведь я выше и шире в плечах, чем половина сотрудников нашей фирмы, что неудивительно — пару лет назад я начинал с охраны частных предприятий. В тот же вечер Никита ведет меня к себе домой, знакомиться с дитятей.       — Димочка! Выходи, пришел дядя Коля! — орет он, добавляя: — Ты присаживайся, а я на кухню метнусь, кофеварку включу.       Когда спускается Дима, я сразу понимаю, почему в спутники ему выбрали именно меня. Сначала, правда, думаю, что на диван напротив, изящно закидывая ногу на ногу, садится Димкина сестра — миниатюрная деваха в белых носочках и короткой пижаме из атласной какой-то, пошлой ткани. Овечка со светлыми кудряшками до плеч, кукольными розовыми губами и странными глазами — серо-голубые, но правый наполовину карий. Точь-в-точь как у хаски моего знакомого.       — Ну ты и лось, — говорит этот Хаски, покачивая ногой. — На анаболиках сидишь?       — На правильном питании, — парирую я. — Это ты — Дима?       — Ну типа. Давай сразу, дядя Коля — мы едем вместе, но я не мешаю развлекаться тебе, а ты мне, лады?       — Я буду за тобой присматривать, как и обещал твоему отцу, — отвечаю я. — Извини, тут я подневолен.       Хаски качает головой, подцепив лямку на плече ногтем, играет ею, внимательно наблюдая за моей реакцией, и, судя по тому, как он почти незаметно хмыкает, в сторону я смотрю преувеличенно игнорирующе. Уже после того, как Хаски убегает в свою комнату и мы обсуждаем детали путешествия, я говорю:       — Ты сказал мне, что он гей. Но не сказал, что к тому же и фембой, бляха! Это сложнее, чем я думал!       — Поэтому я попросил именно тебя! Потому что шестой разряд и разрешение на оружие. Коля, Коль…       Потом мы жахаем еще по стопарику, говорим по душам и расстаемся до понедельника, а в понедельник я жду объект охраны за воротами, докуривая вторую без фильтра. Хаски, стуча каблуками по асфальту, тащит за ручку леопардовый чемодан. Я, забыв о сигарете, пялюсь на ноги в мелкой красной сетке и голый живот с пирсингом-сердечком. И без того короткая майка подскочила, сползла с плеча.       — Блядь, — говорю я. — Ты вот так поедешь?       — Дядь Коль, не нуди, — отвечает он. — Я гормоны пью с двенадцати лет, никто даже и не подумает, что я не девочка, если ты этого боишься.       — Причем тут это? Ты выглядишь как стажерка из «Мулен Руж»!       Хаски морщится и плюхается на заднее сиденье. Усевшись рядом, я одергиваю кожанку, а он спрашивает:       — Можно я потрогаю твою лысину?       — Это не лысина. Это стрижка «под ноль».       — Я слышал, что лысые мужики — самые страстные.       Сидящий впереди водитель смотрит в зеркало с сочувствием. Хаски, выпрямив спину, шлепает на мой затылок ладонь и трет его, точно надеясь добыть джинна. От него пахнет ненавязчиво, но очень сладко и знакомо — малина, что ли, сейчас модно покупать монопарфюм. Вблизи глаза у него еще более странные, как у сказочной зверушки, обрамленные короткими густыми ресницами в густой синей туши. Кудряшки треплет ветер из окна, и малиной пахнет ярче.       — А почему такая гладкая? Ты ее лосьоном натираешь? — пальцы мнут кожу над ухом.       — Нет. Кровью девственниц.       — Ого! Значит, мне нужно скорее с ней расстаться! — восторгается Хаски. — Кстати, об этом я и собирался с тобой поговорить. Я не хотел нервировать папу и не раскрывал истинной цели своего путешествия.       Я чувствую, что зря ввязался в это дерьмо именно после этих слов.       — Какова же твоя цель?       — Расстаться с чертовой девственностью, конечно! Папа берег меня и скрывал ото всех, как золотое яичко, я только месяц как приехал из закрытой гимназии. Не было времени и… кандидата. Одни слащавые и прыщавые, либо самцы, которые «ола, амиго, я покажу тебе звезды, не отправляя в космос», а сами даже целоваться не умеют.       — То есть, я должен помочь тебе найти кандидата? — я толкаю дверцу — приехали в аэропорт.       — В идеале это должен быть мулат, — Хаски подтягивает резинку чулка, разглаживает юбку и вылезает из машины. — Можно негра, но потом, явно не для первого раза. А вот мулаты — самые сливочки, будем искать. Ты точно в них шаришь, вот и поможешь.       — С чего ты взял? — удивляюсь я.       — Папа говорил, что тебе удалось уговорить какого-то там богатенького дебилушку на вложение в строительство, — поясняет он. — А до этого тебя с ним видели в гостинице. Явно вы там не в гольф играли.       — Все ты знаешь, — вздыхаю я.       С мулатом мы тогда в гольф не играли. В бильярд пару партеек, это да — я неплохо загоняю шары в лузы.       В самолете Хаски выкладывает в инсту заранее записанное видео и потом зачитывает мне комментарии о том, как его хотят мужчины не только духовной России, но и прогнившей бездуховной Европы.       — «Я облизал бы каждый пальчик на твоих ножках, а потом и все остальное, малыш», как это мило! — восклицает он, снимая под креслом туфли и подтягивая ногу под себя.       — Как это слащаво, — не сдерживаюсь я. — Извращенцы на тебя дрочат, а ты и радуешься.       — При желании можно и на коробку для обуви подрочить, главное — фантазия. А на меня тем более не грех.       И хотя Хаски строит из себя невесть что, по сути он весьма и весьма сносный — сидит себе в инсте, потом залипает в книжку, потом спит в наушниках, а я, пользуясь случаем, могу рассмотреть его типично славянское лицо со вздернутым носом и кукольными губами. Вот губы в нем — хоть в рекламе помады снимай, очерченные и с выразительной ямочкой, которую, помнится, моя сестра-косметолог называет Купидоновой аркой. Это название я хорошо запомнил отчего-то. Только вот это вот феминное с худыми ножками и плоским животом не в моем вкусе, если вспомнить моих двух бывших, то предпочитаю я обычных. Не больших, не маленьких — просто мужиков. А трахать такого все равно, что трахать бабу.       Хаски, зевнув, валится на мое плечо, развернувшись полубоком на кресле и устраивая вторую ногу. Юбка задралась, резинка чулка скаталась, а под ней — розовая полоска надавленной кожи. Я одергиваю юбку, расправляю резинку, недоумевая, почему меня слегка пробрало, стоило коснуться гладкого бедра. Наверное, потому что сквозь затухающий запах малины все равно пахнет взрослеющим мужиком. Не крепко потом и тестостероном, а тоже ненавязчиво, пряно, как обычно пахнут мальчишки после сна.       Просыпаемся мы от сообщения, что через час самолет зайдет на посадку. Я отхожу в туалет, а за это время Хаски успевает накрасить губы отвратительной морковной помадой.       — Ты издеваешься надо мной! — говорю я. — Красные чулки и морковная помада?       — Это гламур, — отвечает Хаски невозмутимо.       — Сельский какой-то гламур.       На такси мы добираемся до отеля, снимаем замечательный двухместный номер — на этом настоял папа, чтобы дитятко ни в коем разе не заняло отдельную комнату. Хаски закатывает чемодан в угол, падает на кровать в туфлях и так и лежит, скуля о том, как болит его спина, пока я печатаю Никите смс, что добрались удачно, и дитя в сохранности. Затем бросаю телефон на стол, открываю свой чемодан и вытаскиваю цветастые шорты, рубашку-поло и шлепанцы.       — Что? — поднимает голову Хаски. — Шорты с попугаями? Ты издеваешься?       — Обычные шорты! — отзываюсь я. — Тут все так ходят.       — Тут только американцы так ходят и бывшие «братки» из девяностых! А ты еще и лысый, так что явно не америкос!       — Это стрижка «под ноль»!       Душем сначала пользуюсь я, отвоевав это право с помощью аргумента «я на пять минут, а ты на сорок пять», что оказывается очень верным, потому что Хаски залезает плескаться почти на час. Я в это время успеваю одеться, изучить путеводитель и даже вздремнуть в плетеном кресле на балконе. Вылезает мой фембой в чем мать родила, даже без полотенца, и я щурюсь, рассматривая голенький, тоже какой-то детский половой орган. Розовые яички и бритый лобок.       — Что за умиление на лице? — замечает Хаски, вытирая голову. — Ты будто котенка увидел и хочешь сказать «ути-путеньки, какой лапуля».       — Я таких музейных писюнчиков еще ни разу не видел, — признаюсь я.       — Правильно, херища ты только видел, небось! Мне положено, я на гормонах.       — А чего ж сисек нет тогда? Даже намека?       — Дозировка приемлемая, без фанатизма. Когда я истерить начал, папка меня в штаты повез, к лучшему врачу, тот и прописал. Волосы почти не растут, и одно это хорошо… А что, с сиськами лучше было б?       Я облапываю мысленно круглую попку, которую хочется куснуть, и говорю:       — Нет, сисек не нужно. Все и так отлично. Идем мы ужинать или нет?       Мы спускаемся вниз, в ресторан, столик я успел забронировать заранее. Я — в шортах с попугаями и белой рубахе-поло, он — в джинсовых шортах с блестяшками на карманах и полупрозрачном топике, обвешанный фенечками и браслетами.       — Давай лапшу с морепродуктами попробуем, — предлагает Хаски, раскрывая меню. — Или устриц. Я слышал, тут подают устриц, которые пищат.       — Я с тобой тоже скоро пищать начну, — отвечаю я. — Давай твою лапшу.       За ужином Хаски рассматривает посетителей:       — Мулатов я что-то не вижу. Одни немцы и англикосы.       — За мулатами — на пляж пойдем, — обещаю я. — Тут ловить нечего.       На том и порешили. Я думал, на этом разговор о потенциальном кандидате заглох до завтра, но в номере, переодеваясь в пижаму, Хаски вновь активизируется, спрашивая меня, не страшно ли было мне в свой первый раз. Я отвечаю честно, что не помню, ибо все произошло случайно на даче друга, и я был пьян до такой степени, что путем естественного отбора стал в тот вечер пассивом. В первый и последний раз, и мне совершенно не понравилось.       — Почему? — спрашивает Хаски, тиская подушку.       — Потому что спонтанно, без смазки и без презика, — произношу я. — За сараем на грядке с кабачками. Не самое романтичное место, поверь.       — А ты отчаянный, дядь Коль. Не зря на Стетхема похож. Я прочитал все статьи на эту тему, знаю как себя подготовить и все такое, но все равно очкую. Я пробовал и с дилдо, и с вибропробкой, и с вибратором…       Он перечисляет и перечисляет, а я слушаю, понимая, что лежать на животе становится неудобно. Потому что на каждое его слово фантазия рисует такие картинки, что хочется посмотреть подобное порно со своим участием. Аккуратные яички и девственная задница начинают казаться мне чертовски сексуальными.       После завтрака мы, вооружившись темными очками, тащимся на пляж. Отвоевываем два гамака под зонтом, оцениваем обстановку, и я натираю спину Хаски кремом, а он натирает мою, странно сопя и подолгу задерживаясь на плечах. Одет он в короткую майку и неизменные шорты, в которых просматривается две трети ягодиц.       — Почему на меня смотрят вон те парни с волейбольной площадки? Как думаешь, они геи? — спрашивает спустя время Хаски.       Я, щурясь, гляжу на качков.       — Определенно. Такие пидорские плавки даже ты бы не надел. Погоди немного, сами подойдут.       Однако — не подходят. Я, плюнув на свою несообразительность, говорю, что отойду за водичкой, и стоит мне убраться, как Хаски сразу облепливают с двух сторон соседи-немцы и те самые волейболисты. Судя по хихиканью моего подопечного, время они проводят неплохо, поэтому возвращаюсь позже, чем планировал, понаблюдав за происходящим издалека.       — Телефон свой дал! — радостно сообщает Хаски, протягивая руку за коктейлем. — Вечером договорились встретиться. С немцем с тем, который белобрысый.       — Ты же мулата хотел.       — Да в пиздень их! Ни одного симпатичного нет. Будем довольствоваться чем бог послал.       Назагоравшись, мы отправляемся обратно в отель, к кондиционерам и холодной коле в мини-холодильнике, где торчим до вечера за просмотром канала про природу, наблюдая за сезонной миграцией гусей. Акклиматизация еще давит, сил почти нет, поэтому ничего делать не хочется, только лежать под потоком прохладного воздуха и пялиться в экран. Хаски, вытащив из-под кровати чемодан, выуживает оттуда черное платье и белое нижнее белье — трусики, чулки, пояс с подвязками.       — Ты сегодня это планируешь сделать? — спрашиваю я.       — Лучше сразу, — на выдохе отвечает он. — Потом струшу точно.       Садится на кровать. Упирается носком в матрас и раскатывает чулок вверх, быстро и умело, видно, что со сноровкой. Надевает трусики, цепляет подвязки, разглаживает кружевной пояс на плоском животе, сует ноги в туфли, и тут меня накрывает осознанием, что я дебил. Неужели я вот это вот воздушное, с кудряшками, отдам какому-то левому типу, который его натянет на себя, даже не задумавшись, что за человек такой — Димка? Может, даже и не догадается, как тот боится этого и хочет. Или того хуже — не оправдает детских еще представлений о первосцене, как называет секс моя сестра-психолог, и все, считай… Считай, пиздец.       — Ну и нахрена ты свет… вырубил? — спрашивает он, оглянувшись на меня, на щелкнувший дверной замок. Как-то разом теряет весь свой задор, сдвигает коленки, хмурится забавно, задирая нос и смотря будто свысока на меня, опустившегося на корточки у его кровати.       — Чтобы ты не слишком зажимался, — улыбаюсь я и целую теплую в капроне коленку.       Хаски втягивает носом воздух так глубоко, будто собирается нырнуть.       — Я лысых не люблю, — заявляет с апломбом, а я смеюсь:       — В темноте не видно.       Хорошо, что платье он не успел надеть, у меня бы сил не хватило на то, чтобы его снимать, терпения бы не хватило. Целую шею, — за ухом еще пахнет шампунем, — горячие от прилившей крови щеки, а губы липнут к губам, снова и снова, на вкус они такие же розовые, как и на вид, будто и нецелованные никем. Хотя язык проворный, наглый даже, нетерпеливый — умеет, причем неплохо. В ладони впиваются крючки подвязок, вышитый пояс царапает живот. Туфли падают на пол, про них забыли. Слишком много лишних движений, думается мне, поэтому прижимаю его к кровати сильнее, чувствуя стояк между раздвинутых его ног.       — А куда это мы спешим? — говорю во вкусно пахнущую шею. — Ты на какую порнуху обычно дрочил?       — Что? — хрипло выдает Хаски, изгибаясь в руках по-змеиному.       — Что тебе больше всего понравилось? Что тебя заводит? Грубые потные мужики или нежные ванильки?       — Не помню…       — Тебя долго и жарко, вылизать всего, или быстро и грубо, до синяков и засосов?       Ответ, разумеется, мне и так известен, но хочется немного потянуть время, чтобы он помучился, лежа подо мной и приподнимая бедра навстречу. Во внутреннем кармане моего чемодана находятся презики, что неудивительно, а вот про смазку я забыл, черт с ней, если потратить достаточно времени и терпения можно обойтись и без нее. По молодости — впрочем, мне и тридцати пяти нет, — спасались только слюной, но не в первый же, сука, раз.       — Лежи, — говорю я и иду в ванную, снимая на ходу оставшуюся одежду.       Где-то же оно было — видел же утром, миндальное масло для ванн, тогда придется без резинок, это ж надо так лохануться, трахать девственника с помощью подручных средств. Хаски лежит, как я его и оставил: бездумно смотрит перед собой, шумно дышит, ноги не сдвигает.       Переворачиваю его на живот, сую подушку под бедра, чтоб удобнее, прихватываю ягодицы и развожу, вспоминая как это, когда кого-то с удовольствием вылизываешь. Кожа тут нежнее, на мошонке бархатистая, чуть выше — более упругая и натянутая, внутри — гладкое все и тоже пахнет мылом почему-то. Хотя, сколько времени он торчит в ванной…       — Н-не надо-о, — произносит он, но протяжное умоляющее «о» говорит об обратном.       Еще как надо, думаю я, приподнимая его чуть выше и вгоняя пальцы, а он и подмахивает уже, разъезжаясь коленками на простыне. На тумбочке вибрирует телефон, высвечивая номер несостоявшегося ухажера, а я придерживаю за бока его хозяина, скользя внутри. Без фанатизма, конечно, как бы не было трудно себя подтормаживать, но по возможности аккуратно. За пояс удобно хвататься, и было бы круто, если бы Хаски в таком виде — в чулках и в сдвинутых трусиках, потому что я запутался в подвязках и не смог их снять, — на мне попрыгал, но это потом. Все потом.       Я даже не знаю, сколько минут прошло — пять или пятьдесят, но Хаски стонет, и хочется кончить как можно скорее.       — Куда ты? — произносит с удивлением, когда я выхожу из него, но удивляется еще больше, когда ложусь и тяну его на себя.       — Давай, вот так, умница, — он почти садится мне на лицо, я втягиваю в рот его член — до протяжного оха — и обхватываю свой свободной рукой.       — Ахуеть, — говорит он, и я с ним полностью согласен.       Двигает бедрами недолго, рвано, и кончает так же рвано, толчками, а я после него, радуясь, что не залил постельное спермой. Все на живот.       — Ахуеть, — повторяет Хаски, нависая надо мной. — Зря я лысых не любил.       Утро после секса — всегда показатель дальнейших планов на вас. Я вот просыпаюсь, чувствуя себя взятым в плен — если бы у Хаски было по пять пар конечностей, он бы тоже уложил их на меня. Обмундирование свое он вчера снял, но до душа не дополз, уснул, завернувшись в ночнушку из той же пошлой скользкой ткани, что и пижама.       — Слушай, Стэтхем, — зевает, зарываясь пальцами в волоски на моей груди. — Давай папе не будем рассказывать.       — Я похож на идиота? — поражаюсь я. — То есть, в твоем понимании, я приеду и сообщу ему, что вместо того, чтобы спасать его сыночка от случайных связей и извращенцев, я его сам трахнул?       — Да, не будем рассказывать. Пошли мыться?       — Ты невозможный.       — Мы с тобой будем как тот богатый мужик и шлюха из «Красотки». Только ты еще и лысый.       В ванную он высыпает едва ли не все имеющиеся бомбочки, они шипят и бьют в нос цитрусами. Когда я сажусь на дно, Хаски устраивается между моих ног и вручает мочалку, подставляя спину. Позвонки выступают под кожей, и мне кажется, что неосторожным движением ее можно поранить. Когда мочалка намыливает грудь, растирая чувствительные после ночи соски, он откидывается назад с фыркающим возгласом:       — Именно так я себе отдых и представлял!       — И такое представлял? — спрашиваю, опуская руку в воду и растирая живот.       — Чаще, чем ты думаешь.       В маленькой ванной становится приятно душно, цитрусы оседают в горле, мокрая шея в пене на вкус пресная, как промытый под краном бархатистый персик. Мочалку, всплывшую на поверхность, Хаски ловит и прижимает к груди, пока я там, под водой, скольжу по его члену, а стоит ему вздрогнуть, прикусываю ухо.       — Давай сегодня никуда не пойдем, — тихо говорит он. — Еду в номер закажем.       — И шампанское. Девственность твою помянем.       С ним легко, и я понимаю, почему мои ровесники тащат в койку да и просто в жизнь молоденьких. Даже не в теле дело, есть милфы, вложившие в себя целое состояние и выглядящие лучше любой юной модели. Все куда примитивнее: с ними легко. Хаски не ебет мне голову, не напоминает о проблемах, он просто есть. Сидит перед телеком в одной моей майке и носках, запивает бургеры из доставки элитным шампанским и спрашивает, какой мой любимый цвет и что посмотреть на вечер. А я рядом с ним тоже чувствую себя подростком, готовым на любой неосознанный бред, поскольку вечером, там же, у телека на полу, он скидывает майку и тянет меня на себя.       Жаль, что неделя пролетает как один день.       — Ого, как загорели! — встречает нас с самолета Никита. — Как мой оболтус? Ничего не вытворял?       Вытворял. Такое вытворял, что я сам охуел, хочется то ли осадить, то ли похвастаться.       — Все прошло спокойно, — отвечаю. — Ходили на пляж, ели мороженое, катались на катере, были на экскурсиях…       Я рассказываю, Никита кивает с довольным видом, Хаски косит улыбающимися невозможными глазами. Когда они уезжают, я беру такси и сажусь в него с чувством, будто забыл взять что-то важное, понимая, что это «важное» только что уехало к себе домой.       «Вечером папа улетает на встречу со своей дочкой от первого брака, моей сеструхой. Хата свободная. Ковер перед камином мягкий», — читаю я пришедшее смс, и с плеч будто гора валится.       «Ты хочешь, чтобы я его пропылесосил?» — спрашиваю я.       «Я думал, лысые — умные. Так приедешь?»       И почти сразу:       «Возьми картоху из Макдака. И сырный соус».       Улыбаюсь. Невозможный человек.