Тёмно-красная нить

В конце весны мама собирает два больших баула: один с одеждой и обувью, другой — с продуктами, подарками, журналами. Хмурится, глядя на разложенные вещи. — Это для Максата, — перехватывает она руку Отабека. Он смотрит на прозрачные пакеты со сладостями и решает, стоит ли заплакать. Пока он думает, мама складывает всё в сумку, надавливает коленом, пытаясь застегнуть молнию. Поднимается, взъерошенная, покрасневшая. — Ну набрала, — и смеется. У нее халат из ткани в мелкий цветочек с короткими рукавами и по краю карманов белая тесьма. Приходит папа, они долго о чём-то говорят на кухне, Отабек слышит обрывки разговора, прислоняется ухом к двери, подглядывает в прозрачные волнистые линии на матовом стекле. Папа то курит у окна, то ходит по кухне большими шагами, у него длинные руки и сам папа такой высокий и сильный. — ... тоже можно, не обязательно ехать в такую глушь. — Это не глушь, там моя мама, и Беку хорошо бы сменить обстановку. Он детей не видит. Свежий воздух опять же. — Ты же знаешь, как они ко всему относятся. У него раздраженный, сердитый голос. Папа не хочет, чтобы они уезжали, понимает Отабек, тихо уходит в комнату, играет с трамвайным вагончиком: красным, тяжелым, металлическим, с сидениями внутри и даже рулем у водителя. Смотрит на сумку, в которой спрятаны конфеты для Максата, кукла для Айны, вязаная пушистая жилетка, смешные рейтузы для бабушки и что-то ещё, что — Отабек не разглядел. Папа несёт их сумки на вокзал, Отабек представляет, что он воздушный шар на веревочке — так крепко держит его мама за руку. Так крепко, что даже больно. — Отпусти, — говорит он, но мама сжимает сильнее. — Куда? Потеряешься. Папа недоволен, Отабек думает, что, наверное, им, а, может, и нет. Он ведь ничего не сделал? У папы колючие усы, Отабек морщится и смеётся, когда папа целует его и задевает этими усами. В поезде пахнет жарой, резиновыми сапогами и чем-то ещё, похожим на запах льда. Отабек машет в окно, и папа идёт вслед за тронувшимся поездом, пока не пропадает вместе с перроном. — Долго ещё? Мам? — спрашивает Отабек, когда она просит достать бутерброды. — Сегодняшний день, ночь и немножко завтра, — загибает мама его пальцы. — До-олго, — тянет Отабек. Он не знает, сколько это, но звучит очень долго. В поезде то скучно, то весело. Отабеку нравится лежать на верхней полке и смотреть в окно. — Осторожнее, улым, — мама поднимается рядом. Когда ей надоедает стоять, она пытается снять Отабека, он капризничает, потому что глупая мама ничего не понимает. Красный игрушечный трамвай тоже едет на верхней полке, покачиваясь вместе с поездом. Утром в окне медленно проплывают одноэтажные дома и новостройки, словно вокруг остался только один большой город, но он заканчивается, появляется вокзал, много-много блестящих рельс, вагонов, и мама подгоняет, подталкивает вперёд по узкому проходу между сидениями огромной сумкой. Отабеку кажется, что его самого можно уместить в такую же, и тогда не пришлось бы идти ногами. Громко кричат носильщики, дребезжат длинными старыми тележками, но мама отмахивается от них, тащит баулы сама, и Отабек бежит рядом, вцепившись в ручку от сумки. Он так крутит головой, что без конца спотыкается на неровном асфальте. — Держись за меня, смотри на дорогу! — прикрикивает мама, и Отабек послушно глядит вперёд, прижав к груди красный вагончик. Автобус старый, громкий, его трясёт даже когда он стоит. Во время езды над лобовым стеклом, как маятник, болтается ромб с зелёной бахромой. Отабек не может разобрать, что на нём нарисовано, и только завороженно смотрит, как он качается из стороны в сторону. И на плакат с Жан-Клодом Ван Дамом за спиной водителя. — Что там написано? — дёргает он маму за рукав. — Где? А, анаконда. — Это змея? — Нет, фильм. Но и змея тоже, — мама следит за дорогой, нужно не пропустить поворот, успеть крикнуть, чтобы водитель остановился. Там их должен встретить дядя Нариман, мамин брат. Автобус шумно фыркает, плюётся дымом и уезжает, оставив их совсем одних с двумя огромными сумками посреди степи и пологих холмов. — Где его носит, интересно? — говорит мама, приставив руку ко лбу козырьком. Вскоре Отабек видит бежевую машину в клубах пыли. Дядя Нариман тормозит рядом, лихо развернувшись боком, распахивает дверь и ещё две — для них, открывает багажник. Отабек восхищённо смотрит на широкие, резкие движения. — Растёшь, жиен, — дядя Нариман треплет его по макушке. — Привет, Балгыз. — Его зовут Отабек, — отвечает мама и целует дядю Наримана в щёку. — Ага. Поехали, там аже заждалась, с утра меня гонит встречать. Отабек забирается на заднее сиденье, мама захлопывает дверь, садится впереди него. — Зачем, говорю, так рано, или ты хочешь, чтобы я забрал их из самой Алматы? — дядя Нариман смеётся, лихо выкручивая руль, за стеклом взметается пыль. Отабек заваливается на бок, утыкаясь носом в липкое кожаное сиденье, поднимается и держится крепче, чтобы не упасть. Дядя Нариман включает музыку, мама тихо спрашивает про бабушку, но Отабек их уже не слушает: у окна прилеплена пластмассовая собака, она качает головой, и Отабек повторяет за ней, пока не устает шея. — Ты знаешь, кто я? — хитро спрашивает бабушка и щурится. Отабек кивает, цепляясь за мамин подол. Дом совсем чужой, незнакомый, с большим, поросшим травой двором, скрипучими полами, другими запахами, вещами, людьми. Бабушка ловит его, подтягивает к себе, Отабек пытается вывернутся, просяще смотрит на маму, но та лишь кивает и мимолетно гладит его по макушке. — Ты моя бабушка, Айнур. — Ойбай, — вдруг смеется она и хлопает себя по ногам. — Ты слышала это, айдаше? Бабушка! Прабабушка тоже смеется, и Отабек ничего не понимает. — Я — аже, — говорит бабушка Айнур. — А это улкен нагаши аже. Мама мамы твоей мамы. — Чего путаешь ребенка. Пусть зовёт аже Жамал, и всё тут. Отабек растерянно оглядывается на маму. Та молча выкладывает свертки на стол, перетряхивает сумку. — Ну, иди сюда, боташым, — протягивает руки аже Жамал. — Посиди у меня. Отабек не хочет к ней идти, не хочет здесь оставаться. Зачем мама привезла его сюда? Папа же не хотел отпускать, а она настояла, собралась, поехала. — Здесь сыр, масло, рыба. Надо убрать в холодильник. И мазь туда же положи. — Что за мазь? — спрашивает аже, прищурившись. — Меня колени повадились изводить, так, что иной раз встать не дают, не поможет? — Попробуй, — говорит мама и кладёт на стол коричневый тюбик. — И намажете Беку ногу, если заболит. — А почему она должна заболеть? — вскидывается бабушка. — У него был перелом. Уже всё зажило, но на всякий случай. — Ойбай, что ты за мать такая, у которой дети ломают ноги! Ты плохо за ним следишь? — Я хорошо за ним слежу, мам. Это на катке. — На катке? Ты, верно, совсем сумасшедшая, отпускать Отабека на этих ужасных ножах. Мама поджимает губы и раскладывает его одежду по освободившимся полкам в комоде. На каждой лежит газета с замохрившимися, пожелтевшими краями. Отабек теребит эти края до бахромы, пока мама стоит над ним, убирая вещи выше. У неё ситцевый халат с белой тесьмой на кармашке, она пахнет домом и покоем. Рядом носятся Максат и Айна, то стесняясь, то пытаясь привлечь внимание нового человека, и Отабек хочет с ними играть, и ревнует. Максат хватает его красный трамвайчик, бежит на улицу, Отабек успевает поймать, молча сопит, отбирая обратно, и Максат орет во всю глотку, как сирена. — Ай, какой невоспитанный ребёнок, жалеет игрушки для брата, — цокает бабушка. — Отдай сейчас же, я тебе куплю другой! — сердится мама, но Отабек смотрит исподлобья и сжимает крепче. Это его трамвай, он не хочет другого, пусть Максату дядя Нариман покупает. Отабек таскает с собой игрушку, пока та не теряется где-то в доме, и ему до последнего кажется, что её стащили Максат или Айна Максат загорелый, как степной пастух, худой и длинный, а Айна наоборот, маленькая, меньше Отабека. Она больно кусает его, когда тот берёт её куклу, и Отабек растерянно оглядывается. Мама уезжает так быстро, что он не успевает привыкнуть к этому месту и людям. — Веди себя хорошо. У тёти Гулжахан, которая живёт в синем доме на краю улицы, есть телефон, ты можешь позвонить мне иногда. Отабек утыкается в её подол, давится слезами. Дядя Нариман, шумный и быстрый, как его машина, увозит маму на автобус, Отабек бежит следом по пыльной дороге, растирая слёзы по грязному лицу, пока бабушка не догоняет его. Она охает, тяжело встаёт коленями на землю, вытирает пот со лба и прижимает его к груди. — Ох, балам, ну что ты, боташым! — И ведёт обратно в дом, сжав его руку. Отабек не переставая оглядывается туда, куда скрылась мама. Аже Жамал всплескивает руками, тянет его к себе, с кряхтеньем заваливается на доску-сидушку, приставленную к дому на четырех кирпичах. Она роется в карманах, высоко задирая плечо, роняет тряпку, всю покрытую разъехавшимися нитками, смятые фантики и, наконец, достаёт глянцево-медовый леденец- петушок за тонкую длинную спичку. — А, смотри, что у меня есть. Отабек не всегда понимает, что они говорят, мешая русские и казахские слова. Над ним смеются, когда он пытается их повторять. Максат дразнит его. Отабеку не нравится слишком жирный бешмармак, он не понимает, как можно пить густой, покрытый масляной пленкой бульон, непривычно есть руками. Брезгует казы — набитыми мясом конскими кишками. Но к середине лета Отабек уже носится с местными мальчишками по двору, такой же загорелый и шумный. Гоняет куриц, ходит овец, таскает с кухни баурсак и шетпек, облизывая мёд с липких, грязных пальцев, и совершенно не вспоминает про коньки. Вечером он сам забирается к аже Жамал на колени и просит: — Расскажи ещё. Аже Жамал улыбается, вытирает со лба крупные бисерины пота. Она носит платок, как тюрбан: оборачивая несколько раз вокруг головы, длинное платье с рукавами даже в жару, растоптанные чуни. На смуглом лице глубокие морщины, как складки ткани. Отабеку хочется их потрогать, провести пальцем, пощупать, но он не решается и только разглядывает. Аже Жамал рассказывает ему про Кобланду батыра, который сражался с армией железного Тимура, про Мамай батыра, победившего в ста битвах, про Жеку богатыря, разрывавшего врагов руками. Отабек слушает, затаив дыхание.

***

Отабек приезжает через второе или третье лето, он уже не помнит. С каждым годом забывает всё больше, путает казахские слова, опять привыкает к чужой речи. Мама снова собирается в обратную дорогу, стоит им разложить вещи. — Даже на Курбан-байрам не останешься? — сердится аже. — Видел бы тебя аке, он бы вернул тебе ум, раз ты его растеряла по дороге от Каменогорска до Алматы. Когда ты последний раз молилась, ходила в мечеть? Когда встречала Орназ, резала ягнёнка, а? Отабек выглядывает из-за стены, не решаясь ни зайти в кухню, ни сбежать. — Твой папа шала-казах, — шипит Максат, презрительно сузив глаза. — Ему надо было взять русскую фамилию. Иванов! И ты был бы Иванов! Отабек в ответ молча и резко толкает его в грудь, Максат хватает за руки, они пятятся до крыльца, валятся на грязную после дождя траву и возятся там, пока их не замечает бабушка и не разгоняет прутом, как сцепившихся кошаков. Папу зовут Константин. Костя, Костик — смешно говорит мама. Этого никто не произносит вслух, но Отабек уже понимает, что дело в папе, из-за него аже ругает маму и из-за него мама каждый раз уезжает так быстро. И Отабек злится, обижается на отца, на аже, на маму, даже на дядю Наримана, за то, что с того скатываются упрёки, как с гуся вода. Он так не умеет — пропускать чужие слова. Перед Курбан-байрамом бабушка достаёт лучшие тарелки, столовые приборы, вешает плетеные дорожки, намывает пол, убирает паутину во всех углах, вытирает газетами стекла, стирает занавески, и ветер полощет их белыми парусами на веревках во дворе. Приезжает дядя Нариман, сдвигает столы, стулья, диваны к стенам, выносит мебель из комнаты. Скоро бабушка расстелет дастархан, положит вокруг длинные тюфяки в цветастых наволочках. На уличной печи закипят казаны с бешбармаком, пловом, сорпой. Жена дяди Наримана привезет лепешки с высоким краем и вогнутой серединой, пропитанные маслом баурсаки, сладкий, вязкий чак-чак, поставит кувшины с прохладным, из подвала, кумысом и катык. После него ещё немного, и пышным караваном поплывут многодневные свадьбы, с торжественным, таинственным никахом, песнями, накрытым дастарханом, танцами, барабанами. Отабек будет носится с ватагой мальчишек, гикая от смущения и прикосновения к чужому, взрослому миру. Аже Жамал с трудом двигается, и всё больше лежит. Но в один из дней перед Курбан-байрамом, когда стоит тёплая погода, но солнце скрыто за облаками, она, шаркая, выходит во двор, задирает голову к небу и командует: — Сегодня купаем ковёр. Она так и говорит — купаем, словно живое существо. Отабек забирается на тахту, поднимается на цыпочки. С другой стороны встаёт Максат, и они вместе отцепляют плотные, заскорузлые от времени нитяные крючки. Ковёр тяжёлым мешком оседает на него, и Отабек падает на тахту под его весом. Максат смеётся и заваливается рядом. — Ах вы бараны, — вернувшаяся с огорода аже тянет ковёр на себя, Отабек и Максат радостно визжат под ним, и аже от испуга и неожиданности ругается на чужом, хриплом языке под их звонкий смех. Они трудом вытаскивают тяжёлый, плотный ковёр на улицу, расстилают на траве и моют душистым мылом, Айна ползает по нему с мочалкой, извозившись в пене до самых косичек. Ковёр поливают из шланга и в четыре пары рук закидывают на забор, просохнуть на ветру. Перед самым заходом солнце ненадолго выходит из-за туч, и Отабек завороженно смотрит, как он золотится в косых лучах. — Ты знаешь, сколько лет этому ковру? — спрашивает аже Жамал, разглаживая мягкий короткий ворс. У неё узловатые пальцы и тонкая, как пергамент, кожа, покрытая коричневыми пятнами. — Его получила в приданое моя мама, когда уезжала из родного аула в Усть-Каменогорск. А ткала аже со стороны отца. А, может, и кто ещё раньше, теперь уже не упомнишь. — Ну, ты не выдумывай, — обрывает её бабушка, разминая тесто. Стол придвинут вплотную к окну, и от яркого дневного света мука кажется ещё белее. Бабушка сдувает выпавшую из-под платка прядь. — Ну-ка помоги мне, — просит она. Отабек соскакивает со стула, бабушка наклоняется ниже, и он запихивает пальцами прядь под белый платок. Аже Жамал носит их как тюрбаны, много раз закручивая вокруг головы. Бабушка просто подвязывает под длинным хвостом на затылке. — А я и не выдумываю, — спорит аже Жамал и поворачивается к Отабеку. — Айнур не верила, и шеше, мать твоя не верила, но на ковре давно написано всё, что суждено каждому из нашего рода. Вот это, — тычет она пальцем в голубую волнистую линию, — ата, мой дед, ходил с караванами верблюдов по пустыне Бетпак-Дала. Многие дни он отсутствовал дома, провожая грузы. Сколько у него было верблюдов, верблюжат, овец, коней! А шеше считалась самой завидной невестой во всем ауле, да что в ауле, во всей округе! Но всем женихам ата отказывал! Только когда шеше сама попросила сговорить её сватам, он наконец согласился. — Что же ты тогда с одной расческой и двумя подушками замуж выходила? — спрашивает бабушка, с силой бросая тесто о столешницу. Над её руками поднимается мучная пыль. — Будто сама не знаешь, — ворчит аже Жамал и ведёт ладонью выше, цепляясь за переплетения линий. — Как отобрали всё, так шеше была рада с одним ковром ноги унести. Шутка ли, сотню километров на старой кобыле по снегу. А там — бараки, холод, ребятишки маленькие. Я помню, выходишь утром на кухню, вода в бачке ледком покрылась, вот как мы жили. Бабушка снова шлёпает тестом, но молчит. — А я здесь тоже есть? — подаёт голос Отабек, устав слушать их непонятные разговоры. — Конечно, боташым. Вот ты, маленький, и нить твоя пока совсем коротка, но она стелется дальше и дальше, свивается с другими. Отабек смотрит на тёмную красную нить, перекликающуюся с жёлтыми, заплетающуюся в причудливый цветок, и ничего в ней не видит. — А что там написано? — Только Всевышний это знает, — улыбается аже Жамал. — Я хочу, чтобы твой ковёр говорил о моих победах. О золотой медали на Олимпийских играх! — горячится Отабек. Максат обидно смеётся за его спиной. Олимпийские игры, скажет тоже! — Иншаллах, — говорит аже Жамал и, прикрыв глаза, медленно разглаживает ковёр негнущимися узловатыми пальцами.

***

В двенадцать он выигрывает первый чемпионат страны и болтается в хвосте юниорского гран-при. Его соперники так сильны, что кажутся старше на несколько лет. Он словно велосипедист, который пытается обогнать гоночный мотоцикл. Отабек сам добирается на поезде от Алматы до Усть-Каменогорска, ждёт автобуса, а потом идёт с рюкзаком за плечами четыре километра по пыльной дороге, не надеясь на дядю Наримана. — Это просто ковёр, аже, — зло, с нажимом говорит Отабек. — На нём цветные узоры, нитки, краски, и всё. Он не может ничего рассказать и, тем более, будущего. Никто не может. Отабек провоцирует и ждёт ответной реакции. Ждёт, когда аже Жамал скажет ему про потерянный путь к Всевышнему и мечеть, как его матери когда-то. — Нет, боташым, — улыбается аже Жамал. Она почти ослепла, и только ссохшиеся пальцы скользят по мягкому ворсу. — Я знаю, что ты носишь на сердце, но лучше послушай мою сказку. Помнишь, ты маленький любил слушать мои сказки? Отабеку хочется и дальше спорить, сжимая кулаки, но злость неожиданно уходит и он садится рядом, у ног аже Жамал, и она рассказывает ему про Коруглы, сына могилы, которого охраняли сорок смелых джигитов. О том, как он построил в Жамбильбеле сорок башен, и на сорок вёрст вокруг простирался его город. У Коруглы было так много силы, удачи и власти, что он не додумался попросить у бога ничего, кроме славы и долгой жизни. — Когда ему исполнилось сто лет, Коруглы сильно сокрушался, что не додумался попросить детей. У него были слава, богатство, счастье, но даже двенадцать жён не подарили ему наследника. — А что случилось после? — спросил Отабек, положив подбородок на сомкнутые ладони. — После? Ему пришлось выкрасть сына у одного человека и воспитать его как своё дитя, потому что ни одна из двенадцати жён не принесла ему счастья. Отабек проводит пальцами по линиям ковра и не понимает, сколько в словах аже Жамал правды, а сколько выдумки. — Никто не сделает тебя по-настоящему счастливым, боташым, только ты сам.

***

Тринадцать, четырнадцать, пятнадцать, шестнадцать — Отабек переезжает тренироваться в Канаду и забирается всё выше, стесывая ледовую стружку острыми лезвиями. Через пот, боль, ярость, обиды до слёз, радость, распирающую грудь. Через ставшие привычными расстояния и расставания с родными. В семнадцать он полон надежд и сомнений. — Ты похож на быка, — смеётся тренер, глядя, как он рассматривает исподлобья соперников. Отабек старается, по-настоящему, у него не первое место, но уверенные прыжки и чёткие рёбра скольжения. — Нормально, нормально, — хлопает его тренер по колену в кике, когда высвечиваются оценки, Отабек трясёт головой. Нет, ему мало, он хочет большего. Как Леруа, как Никифоров. Вечером Отабек звонит домой, мама поздравляет его, но он уже знает, чувствует — что-то произошло. Что-то страшное, что разрушит его привычный мир. — Аже Жамал умерла. Отабеку кажется, что выключили звуки вокруг, приглушили свет. Он дышит в этом вакууме, и мысли двигаются медленно-медленно. Сколько сейчас в Казахстане? Часовые пояса играют против него, через Москву, через Франкфурт, до Астаны, до Усть-Каменогорска, он не успевает ни прилететь, ни вернуться. — Даже не думай, — говорит тренер. Он стоит за плечом, но Отабек сейчас ощущает от него не поддержку и надёжность, а давящую силу. — Послушай меня и запомни на всю жизнь, — тренер садится на корточки, смотрит снизу вверх. — От того, что ты сейчас сделаешь, никому не станет лучше. Нет, — он поднимает руку раскрытой ладонью вверх, — я знаю, о чем ты скажешь, и ценю твоё уважение к родственникам. И дело даже не в том, что, уехав сейчас, ты перекроешь себе путь к национальным и международным стартам. Поверь, каждый любящий тебя человек хотел бы, чтобы ты катался, чтобы победил или занял то место, которое сможешь. Выступи завтра для своей бабушки, выложись, словно она тебя видит, и это будет самая лучшая дань её памяти. Отабек смотрит в пол, кивает несколько раз. Тренер хлопает его по плечу, говорит, чтобы он помылся под горячим душем и ложился спать. Тренер неплохой мужик и действительно его жалеет, но Отабек ещё раньше запомнил другую истину — только он может сделать себя счастливым. Сам, своими поступками и решениями. Он вытаскивает сумку из-под кровати и сбрасывает в неё вещи, не разбирая. Три часа до рейса, пересадка в Москве, в Нур-Султане, такси из Усть-Каменогорска. Отабек выходит из машины и понимает, что он ни разу не был в посёлке осенью. Нет травы во дворе, голы деревья, чернеют сложенные у изгороди камни для казана, в доме не светятся окна. Он толкает незапертую дверь, топчется в коридоре, заглядывает внутрь. В опустевшей комнате белеет неубранный дастархан. Отабек знал, что не успеет, и всё равно болезненно сжимается внутри от того, что не он нёс полотнище, не он опускал аже Жамал в могилу, не был, когда мулла, белобородый старик, читал молитву. Он плохой внук, не самый лучший фигурист и слишком часто доверяет свою судьбу другим людям. Отабек оставляет сумку на пороге, проходит дальше в дом, слышит, как скрипит кровать. — Кто там? Вспыхивает свет. Бабушка поднимается, шумно и часто переставляя ноги, идёт к нему. — Боташым, ты ли это? Ойбай! Бабушка обхватывает сухими ладонями его лицо, подслеповато вглядывается и крепко целует в обе щеки. Отабек обнимает её в ответ. Она такая маленькая, худая в его руках. — Ну, теперь аже Жамал спокойна, — она отходит на шаг и разглядывает его, будто пытаясь запомнить. — Будешь есть? Балиш остался. — Попозже. Я пока посижу здесь, ладно? — Сиди, сиди, конечно, сиди, — повторяет бабушка уже из кухни, хлопает дверью. Отабек смотрит в тёмное, чёрное окно. Медленно заходит в комнату аже Жамал. В ней ничего не изменилось: высокая узкая кровать с железной спинкой, накрытая серым покрывалом из суровой шерсти, сундук у окна, короткая плетеная дорожка на полу, сервант напротив кровати и ковёр, тот самый ковёр, над нею. Отабек ведёт пальцами по тёмно-красной нити до той точки, где она переплетается с жёлтой и течёт дальше, вырисовывая цветок. Садится на пол, скрестив ноги. Он долго смотрит перед собой, но когда поднимается, с удивлением узнает на нижней полке серванта, рядом с фарфоровой посудой, между портретом деда и затертым томиком стихов Абая, игрушечный трамвайчик. Отабек открывает стеклянную дверцу, достаёт его оттуда, с ржавчиной на боках, со сломанным рулем и потерянными колёсами, и бережно держит на раскрытых ладонях, как драгоценность. В груди теплеет от щемящей нежности. Отабек вытирает глаза, втягивает носом воздух и снова смотрит на ковёр над кроватью. Я всё помню, аже.

***

Отабек возвращается тренироваться в Казахстан и словно учится кататься заново. — Тьфу, и зачем было? — с отчаянной злостью отворачивается отец. Мама качает головой, вздыхает и обнимает его, крепко прижимая к себе. На ней футболка, трикотажные штаны и она больше не носит ситцевых халатов. Отабек ставит сломанный игрушечный трамвайчик к прибитой медальнице и своим фотографиям на пьедестале. Он не думал, что настолько соскучился по сказкам аже Жамал, по её уверенности, что всё происходящее — правильно. Так пожелал Всевышний.