Чтоб вы провалились... а, вы как раз оттуда?..

Адель постояла у двери, вслушиваясь в удаляющиеся шаги по лестнице. Чуть слышно фыркнула, недовольно покачав головой. И что надо от нее этому типу? Такой неприятный, откровенно-раздевающий взгляд... Ее небольшой жизненный опыт не включал в себя мужчин такого типа, по крайней мере их внимание никогда не было приковано к ней — она одним прохладным взглядом давала понять, что не относится к юным искательницам приключений. Так что как вести себя в подобной ситуации, она представляла весьма смутно. Решив, что раз она не может решить проблему прямо сейчас, то и думать о ней вообще не стоит, девушка включила в комнате свет, пару секунд подумала и направилась прямиком в душ, скидывая одежду по пути. Стоя под горячими струями в закрытой кабинке, она вновь вернулась мыслями к своему новому знакомому. Адель для себя уже совершенно решила, что бросать его одного нельзя. Возможно, он душевно болен, возможно, тяжело переживает какие-то события своей жизни, но то, что ему необходим рядом кто-то, способный поддержать, помочь и... не спрашивать ни о чем, очевидно. Да, именно не спрашивать — это может нарушить то хрупкое равновесие, что установилось между ними. Девушка подняла руки, чтобы вспенить шампунь на волосах. Тупая, тянущая боль с левой стороны груди резанула и осталась пульсирующим следом под мокрой кожей. Адель сдавленно охнула и инстинктивно прижала ладони к этому месту, хотя, разумеется, в этом не было совершенно никакого смысла. Это не наружная рана, ее края не сведешь пальцами, не остановишь утекающую вместе с кровью жизнь. Ее жизнь не утекала — она тихо свертывалась в венах. Больное сердце с каждым днем слабело и скоро уже не сможет снабжать кислородом молодой, но обреченный организм. Как только перед глазами прояснилось, Адель выключила воду и распахнула дверцу душевой. Наружу вырвалась густое облако горячего пара, в то время как разнеженная кожа мгновенно покрылась пупырышками от контраста температур. Поеживаясь, девушка ступила на мягкий коврик и торопливо завернулась в огромное махровое полотенце. Наскоро высушившись, она оделась и быстрым шагом направилась в спальню, где, потушив свет и выключив телефон, наконец забралась под одеяло. Словно ребенок, здесь она чувствовала себя в безопасности от монстров, живущих под кроватью или в шкафу, несмотря на то, что настоящий монстр вот уже почти год как жил внутри нее. Если бы у нее спросили, чем она больна, Адель бы не нашлась, что ответить. Может быть, отшутилась, может быть, сказала бы, что это никого не касается, может быть, пустыми глазами посмотрела на собеседника и промолчала. Ей нечего больше было сказать — она и сама толком не знала. Знали ее родители, врач, еще, возможно, бывший директор школы. Ему должны были сказать, ведь ей несколько раз становилось плохо прямо на уроках, а потом ее и вовсе забрали за два месяца до выпускных экзаменов. Тогда родители повезли ее в столицу, оставив дома младшую сестру на попечение друзей семьи. До сих пор больше всего из воспоминаний того времени Адель наиболее мучительным казался взгляд сестры, девятилетней девочки, провожающей ее на лужайке возле дома и в ужасе не находившей в себе силы ни пошевелиться, ни обнять ее, ни спросить, что происходит. Она знала о болезни сестры еще меньше, чем остальные, но чутким сердцем ребенка понимала что-то такое, что заставляло ее беззвучно плакать, сотрясаясь всем хрупким телом и глотать слезы, глядя вслед отъезжающей машине. Яркие картины недавнего прошлого привели ее в беспокойство, и Адель заворочалась в постели, пытаясь найти наиболее удобное положение. Однако, затихнув, она вновь невольно начала вспоминать события, так круто повернувшие ее жизнь в совершенно непредсказанную сторону. Ей вспомнилось, как она сидела, зябко поводя оголенными плечами, на кушетке в стерильно-белоснежной приемной знаменитого врача, и устало думала, что попали они к нему только благодаря связям отца; и что вид из окна кабинета хоть и претенциозный - на небоскребы современного мегаполиса - но совершенно ей не нравится; и что мамина блузка помялась и приобрела какой-то жалкий вид, особенно в сочетании с искаженными сдерживаемыми рыданиями лицами ее и отца... Она не нарочно отвлекалась на эти мысли, напротив, изо всех сил пыталась сосредоточиться на том, что говорил врач, но все его речи, произносимые сочувственным тоном, как бы проплывали мимо ее сознания. Она уяснила для себя одно - то, что он сказал еще в самом начале консультации, после осмотра и досконального изучения результатов многочисленных исследований и анализов: она умирает. Нет, разумеется, все люди медленно, но верно движутся к своей смерти, разница лишь в том, что у нее этот процесс ускорен в десятки раз за счет какого-то неправильного развития сердечной мышцы, в любую минуту грозившей просто остановиться. Доктор пространно объяснялся, используя невнятные медицинские термины, а все ради одной простой истины — она может умереть сейчас, может через год, десять, пятнадцать, но с этой минуты на нее будут смотреть со слезами и тоскливым выражением безнадежного ожидания. Этого уже она вынести не могла. После возвращения в родной город жизнь внешне вошла в прежнее русло. Адель все же сдала экзамены. Блестящая ученица, она всегда была проста и весела в общении и потому снискала в школе любовь как сверстников, так и учителей. Ей было жаль расставаться со школой и всеми связанными с ней приятными воспоминаниями, однако в глубине души она понимала, что это к лучшему — она покинет ее сейчас, после веселого выпускного, еще полная жизни, и такой навсегда останется в памяти друзей. Итак, внешне все шло, как должно было идти в доме, где только что еще один человек вступил во взрослую жизнь: собирались, обсуждались, оспаривались преимущества и недостатки тех или иных ВУЗов, в которые могла бы поступить Адель. Девушка никогда не выказывала особого желания уезжать в более крупные города в погоне за престижным образованием и респектабельной работой. Однако теперь она с ошеломительной ясностью поняла, что оставаться в собственном доме стало для нее невыносимой пыткой. Каждый день, просыпаясь, она слышала осторожные шаги родных в коридоре, когда они приближались к ее двери и замирали, в страхе прислушиваясь. Тогда она нарочито громко ворочалась в постели, и они уходили, успокоенные. Потом она спускалась вниз, в кухню, и неизменно встречала на себе как-будто даже испуганные взгляды, из которых следовало, что только что здесь говорили о ней. Даже вечерние посиделки и игры с сестрой заканчивались одинаково — девочка привычно целовала ее, собираясь уходить, но не уходила, а на несколько секунд еще задерживалась, с каким-то болезненным выражением жалости и страха смотрела на сестру, а потом ее глаза начинали влажно блестеть, она разворачивалась и убегала к себе. Атмосфера постоянного ожидания смерти угнетала Адель больше, чем сама возможность смерти. Ей было больно видеть, как ее родители, такие взрослые, умные, успешные люди, день за днем прячут от нее красные глаза. И решение пришло само собой. Они почти не сопротивлялись, видя ее решительность. Только мама снова заплакала. Адель было грустно вспоминать те последние недели перед ее отъездом. Как они ждали ответа от известного, но очень дальнего университета: она — с нетерпением и решимостью во что бы то ни стало уехать, неважно, в этот ли город или другой; они — с робкой надеждой, что, получив отказ, она все же останется дома. Как она тайком от домашних собирала нужные ей вещи и писала список тех, что собиралась оставить дома — некоторые она готовилась отнести в церковь, другие подарить друзьям, третьи ей бы хотелось оставить в доме навсегда в качестве памяти о себе. Как родители мягко старались убедить ее подать документы в другие университеты родного города, предлагали ей купить маленькую квартиру отдельно от семьи, «если тебе хочется попробовать самостоятельной жизни». Однако пришедший достаточно быстро ответ разрушил их надежды. На самом щемящем моменте воспоминаний — прощании с родными — девушка наконец стала погружаться в спасительный сон, и только сквозь накатывающую пелену дремы почувствовала, как горячие слезы прочертили дорожки по ее щекам.