Лизка

Всё было кончено. Из накрытой куском шифера металлической бочки не доносилось больше ни звука. А может, Геныч просто оглох? Может, эти вопли, многократно отражённые от закопчённых стен, вонзающиеся прямиком в сердце, наконец, оглушили его? Маленькие частицы пепла кружились серо-чёрными снежинками, оседали на асфальте, одежде, волосах. Пеплу, как и снегу, всё равно куда падать. Геныч поднял слезящиеся от дыма - только ли от дыма? - глаза к почерневшему своду арки дома. Наверное, так даже лучше. Лучше уж тишина, чем эти крики. Почти человеческие... На плечо легла узкая ладонь с длинными пальцами, сдавила до боли. Геныч дёрнулся и обернулся. - Как тебе? Фсё понрафилось? - на него уставились два мутных, почти бесцветных глаза. Такие обычно бывают у дохлой рыбы. - Д-да. Конечно, Артём, спас... - голос дал петуха, Геныч закашлялся, чтобы потянуть время. Откуда-то пришло понимание: сейчас нельзя показывать страх, это опасно. - Спасибо за представление. Высокий, лет двадцати пяти, серокожий парень с заячьей губой насмешливо поклонился, раскинув в стороны непропорционально длинные и тощие руки. Его белоснежную рубашку покрывали тёмно-серые пятна, похоже, он зачем-то специально размазывал попадавший на него пепел. Нагрудный карман по-прежнему оттопыривал спичечный коробок. - Фсё для тебя, приятель, - улыбнулся он. Верхняя губа разошлась, как театральный занавес, обнажая воспалённую дёсну и кривые жёлтые зубы. Отпустив Геныча, Артём медленно, чуть покачиваясь на каждом шагу словно оживший труп из старых ужастиков, направился к умолкшей бочке. Спихнул издавший жалобный хруст шифер. Не церемонясь, пнул округлый бок. Медленно, словно раздумывая, падать или нет, она накренилась в сторону Геныча, явила ему чёрный дымящийся зев, и, наконец, рухнула с оглушительным грохотом, подняв облако пыли, смешанной с пеплом. Когда пыль рассеялась, Геныч увидел, как из бочки медленно вытекает что-то бурое, похожее одновременно на мутную воду и мясную подливку. А чуть в стороне лежало скрюченное тельце. Не считая обгоревших тёмных клочков шерсти по бокам, кошка была абсолютно лысой. Да что там, у неё почти не осталось кожи - лишь сочащаяся корка, да так и не лопнувшие волдыри ожогов на животе. Морда почти расплавилась, обнажились почерневшие зубы. Глаза лопнули и вытекли, оставив две розоватые впадины. Не отрываясь, хоть и больше всего на свете мечтая ослепнуть, Геныч смотрел, как Артём присел рядом с ней, и, достав из-за пояса нож - длинный, охотничий, не чета маленьким перочинным, что иногда таскали с собой пацаны, - насадил тщедушное тельце на широкое лезвие. Поднёс к лицу. Между половинок губ заструилась слюна. Глаза хаотично бегали, словно пытаясь охватить все детали разом. Затем он встряхнулся, сбрасывая оцепенение, вытер подбородок и подошёл к Генычу. - Не нужно тебе? - ткнул он дымящейся тушкой в сторону Геныча, и тут же добавил с ленивой улыбкой. - Да не ссы ты, шучу. Кстати, респект. - За что? - прохрипел Геныч. - Ты смелее, чем может показаться. Не рыдал, как дефчонка, не пытался сбежать. Хоть и не смог бы, разумеется, - он кивнул на перегородившего выход из арки во двор жирдяя ростом под два метра. - Ф любом случае, молодец. Ты перфым прошёл мой небольшой тест, поздравляю. - С-спасибо... - Не зна что. Фсё, сфободен. Кабан, профоди гостя, а я пока приберу здесь. Жиробас, до того стоявший с глупой улыбкой на лице, пришел в движение. Удивительно быстро для своей комплекции подскочил к Генычу, схватил за шиворот и вытолкал из пропитавшейся гарью и смертью арки, отвесив на прощание чувствительного пинка. Июльское солнце ослепило на мгновение, оставило горячий поцелуй на лице. Геныч кое-как отряхнулся, всхлипнул, и, шатаясь, побрёл прочь, подальше от этого кошмара, подальше от жуткого долговязого парня, от смрада палёной шкуры, туда, где играли ребята, светило солнце и было весело и беззаботно. *** - Ты какой-то хмурый. Случилось чего? - Отстань, всё в порядке, - бурчит Геныч, раздосадованный тем, что она поняла. - Ладно тебе, уж мне-то можешь рассказать всё. Они останавливаются у пивного ларька. Уже поздно, ларёк закрыт, да и строгая баба Надя не продала бы алкоголь никому из них, но зато сквозь листву растущего рядом дуба, точно сквозь кружевные занавески, сочится лунный свет. Лизка завороженно следит за пляской бледных пятен на асфальте, а Геныч завороженно следит за её тонкими пальцами, машинально подёргивающими край футболки. Наконец, оторвавшись от гипнотического зрелища, он произносит то, что не сказал бы и лучшему другу. - Артём сегодня сжёг кошку. Это... Было очень страшно. Странно, отчего-то нет никакого смущения, словно бы он сказал это не почти незнакомой девчонке, а родной матери. Она тут же переключает внимание на него. Сочувственно улыбается. - Это ведь длинный такой, да? У него ещё взгляд как у покойника. - Он самый, - сравнение перекликается с собственными мыслями, и Геныч широко улыбается, но тут же одёргивает себя, боясь выглядеть глупо. - Ещё с Кабаном его вижу частенько... Кстати, кто из этой сладкой парочки, на твой взгляд, более противный? Геныч закусывает губу от тяжёлого выбора. Конечно, Артём жуткий, от него веет каким-то холодком, как из глубокой ямы в жаркий день, а уж после сегодняшнего... с другой стороны, он ведь не трогает, только пугает, а вот Кабан периодически прессует и отжимает бабки, из-за чего Геныч не ел мороженого уже почти две недели. - Кабан, - произносит он наконец. - Он козёл. - Да нет, вроде ж он Кабан, - хихикает Лизка. На её лицо падает лунный свет, заостряя черты, скрадывая в тенях веснушки, и Геныч вдруг понимает, что мог бы стоять здесь целую вечность. Разговаривать, слушать её смех. - Подожди, - Лизка вдруг становится серьёзной. - Тебя отец не отлупит за то, что гуляешь допоздна? - Не должен, - беззаботно пожимает плечами Геныч, чувствуя, как в животе скручивается холодный и склизкий клубок. - К тому же, наверняка он уже спит. - Ты уверен? - Конечно, всё нормально. Это ложь, но о том, что ждёт его дома, Геныч не хочет говорить даже Лизке. *** Чвяк! По бежевой рубашке растеклось оранжевое пятно. Некоторые специально пуляли из напалечников подгнившей рябиной, чтобы при попадании ещё и унизить соперника. Мысленно выругавшись, Геныч отделился от стайки увлечённо играющей ребятни, присел у могучего дуба - нейтральной зоны - и нервно зафыркал, оглядывая повреждения. - Ну, ты чё сразу надулся? - подбежал раскрасневшийся Валерка. - Это я ещё слегка тебя зацепил, видел бы ты позавчера Федькину рожу! - Отстань, Валер, - прошептал Геныч, едва сдерживая наворачивающиеся слёзы. - Меня отец убьёт теперь. Белобрысый мальчик пожал плечами. - Делов-то! Пойдём ко мне, отстираешься по-быстрому. И вообще, сам виноват, нефиг было лезть в войну. Бабы и трусы сидят в тылу, только солдаты сраженья в пылу, - продекламировал он совершенно неизвестный Генычу лозунг. - Не, Валер, мне нельзя. Если отец узнает, а он узнает, то мне влетит ещё хуже, чем за испачканную рубашку. - Ну тогда, - задумался Валера. - тогда... - Эй, мелюзга, - раздался тихий голос. Мальчишки обернулись на голос и одновременно вздрогнули. Возле дуба, опёршись о ствол, стоял Артём. В руке бутылка пива, из поясных ножен торчит рукоять кинжала. При взгляде на неё Генычу вспомнилось вчерашняя экзекуция, и к горлу подступила тошнота. - Фопрос есть, - Артём отлепился от ствола дуба и подошёл ближе. - Не фидали Кабана сегодня? - Нет, - в один голос пробормотали Валера с Генычем, опустив глаза. Смотреть на Артёма было неприятно, сложно было отвести взгляд от заячьей губы, а он этого терпеть не мог. - Ну, стало быть, по кустам с Лизкой шарится. И жарится, - он ухмыльнулся собственной шутке. - Ладно, быфайте. Пошатываясь, Артём направился к вчерашней злополучной арке, толкнув напоследок плечом Валеру, бледного от страха. Геныч держался немногим лучше. Мелькнула предательская мыслишка: «А что, если правда Лизка с…». Он потряс головой, отгоняя её. Нет уж, с этим жирным уродом она бы мутить уж точно не стала. - Слыш, Валер, а там, в арке дома на окраине… - Да, там побывали почти все пацаны старше двенадцати, - кивнул приятель со знанием дела. - Жуть жуткая. Понятия не имею, нахрена ему эти представления сдались. Маньяк психанутый… Знаешь, а ведь он не всегда таким был. - В смысле? - Ты не так давно тут живёшь, а вот я знаю эту историю. Подслушал как-то раз старшаков. Но вообще-то они не любят эту тему обсуждать. Тёмное дело. Так что, ты тоже - никому. В общем, мать у него пропала лет десять назад. Исчезла и всё. С концами. Её, к слову, так и не нашли. А Артём вбил себе в голову, что её похитила какая-то ведьма, и даже, по слухам, поджог дом одной семьи. С тех пор он и стал... Таким. И с каждым годом всё становится только хуже. Ненадолго повисло молчание. Геныч думал, может ли быть такое взаправду, или же известный сказочник Валера опять всё выдумывает? Вдруг Валера, до того стоявший с удивительно серьёзной миной, встрепенулся и, нацепив привычную полуулыбку, воскликнул: - Слух, Геныч, а я знаю, как тебе отстираться! - Да ну? - Ага. Сгоняй на ручей, делов-то. Там есть чистые участки. Точнее, раньше ещё были. Тем летом, когда ещё не началась вся эта канитель с медведем. Короче, иди через арку, мимо пары деревянных заброшек, а дальше по тропинке топай. - Валер, ты чего, не видел, что Артём как раз туда пошёл? Я не горю желанием снова поучаствовать в этом кошмаре. Да и про медведя слухи не на пустом месте берутся... - Забей, - беззаботно махнул рукой приятель. - У Артёма просто где-то неподалёку, может, в одной из заброшек есть нычка с бухлом – не раз видел, как он уходил в ту сторону, а затем возвращался в говнище пьяным. Обожди пару минут и иди себе спокойно. Второй раз на представление не затянет. А про медведя вообще смешно, какой медведь, там до леса три кэмэ. Родаки просто не хотят, чтобы мы туда ходили. Очень сильно не хотят. Не ссы, короче. - Но ведь люди правда пропадают. Мне даже отец говорил. - Да и хрен с ними, они всегда пропадают. Короче, иди туда, не ссы, и всё будет. Ладно, я пошёл. Геныч проводил его взглядом. Хорошо говорить "сгоняй на ручей", "нет никакого медведя", когда сам остаёшься в солнечном уютном дворе, в окружении друзей. Но делать было нечего, и, грустно вздохнув, он поплёлся к закопчённой арке, надеясь, что всё обойдётся. *** - Ну, отмывайся, блин! Сколько можно! - жалобно простонал Геныч сквозь зубы, в очередной раз выжимая насквозь сырую рубашку в лениво огибающий усеянную мусором песчаную косу ручей. Положение становилось отчаянным. Слишком отчётливо виднелись цветные разводы на бежевой ткани, чтобы их можно было не заметить. Устало вздохнув, Геныч бросил сырую рубашку на землю и сел у кромки воды, глядя на не знающий разочарования беззаботный поток. Похоже, без вариантов. Новая порция "воспитания" не заставит себя ждать вечером. При мыслях о наказании, об отце, с новой силой заныла спина и живот. Резкий порыв ветра заставил поёжиться, всколыхнул спокойное течение. Вода зарябила, калейдоскопом отразила ёршик тёмных волос, испуганные глаза, сгорбленное тщедушное тельце, свежие и уже пожелтевшие гематомы на животе и груди, тёмные точки заживших сигаретных ожогов в районе подмышек... Геныч всхлипнул и отвернулся. Именно поэтому нельзя было просто заскочить к Валерке. Ведь тут же возникнут вопросы, и простым "упал" тут никак не отделаться. А сказать правду... Ну, кому об этом можно рассказать? Никто не поймёт, у остальных ведь хорошие родители. Ладно хоть тут никто не видит - местные почти перестали соваться к ручью после того, как незадолго до переезда Геныча из него выловили два обглоданных до неузнаваемости трупа. Наверное, только Лизка могла бы как-нибудь поддержать и посочувствовать, но Геныч боялся открыться ей, боялся показаться перед свободолюбивой девчонкой слабаком, вынужденным терпеть унижение и боль, не способным что-либо изменить. Вспомнился один разговор. Это было давно, больше недели назад... Солнце опускается к верхушкам домов. Они сидят на крыльце заброшенного деревянного дома, где познакомились парой часов ранее. Пора идти домой, о чём Геныч предупреждает худенькую девчонку с короткой стрижкой и заразительным смехом. Ей пятнадцать, она на полтора года старше Геныча и очень странная. - А ты очень хочешь домой? - спрашивает она улыбаясь, и от этой улыбки в животе раздаётся приятная дрожь. - Нет, - говорит Геныч. - совсем не хочу. - Тогда давай ещё погуляем! - Нельзя, не могу. - Даже десять минуточек? - Нисколько. - Да почему же? - Просто... - перед глазами возникает тяжёлая пряжка ремня, тускло блестящая в свете люстры. - Просто, папа слишком сильно волнуется за меня. Некоторое время они молчат, затем она заговаривает, уже не улыбаясь. - Знаешь, моя старшая сестра тоже волнуется за меня, но с ней можно договориться, она поддержит меня и не хочет держать как в клетке. Может, ты тоже сможешь договориться с папой? Ведь родные должны поддерживать друг друга, идти на уступки. Грустно вздохнув, Геныч мотает головой. Бесполезно. Отец, майор милиции, считает, что в жизни должен быть железный порядок, а любые попытки неповиновения пресекаются мгновенно и очень больно. - Знаешь... Однажды он сломал мой телескоп за то, что я не успел выучить уроки к его приходу. Телескоп, который сам же и подарил накануне. - Ого, телескоп? Классно! Я обожаю звёзды! - она переводит тему, видя, как тяжело ему говорить об этом. - Я тоже, - он благодарен за это. - Жаль только в городе почти ничего не видно. - Да... Знаешь, скоро я уеду отсюда и буду жить в горах. Там наверняка видно множество звёзд. - И как же ты туда доберёшься? Да и кто тебя отпустит? - давясь смехом спрашивает он у фантазёрки. Она пожимает плечами так, словно это совершенно очевидная вещь. - Наверное, буду ловить попутки. Как это называется... Автостопом, вот. И почему это меня кто-то должен не пустить? Уверена, сестра не будет против. - Ну, - смущается Геныч. - а как же школа? - Что-нибудь придумаю, - подмигивает странная девчонка, окончательно ставя в тупик. Они прощаются. Договариваются встретиться завтра, на том же месте. Она кричит ему в след, чтобы не позволял загонять себя в клетку. Дойдя до арки, он оборачивается и долго смотрит на мечтательно глядящую в небо беззаботную девчонку... - Сука! - кулак врезался в землю. По щеками текли слёзы. Жгучее чувство несправедливости и обиды переполняло грудь, грозя выплеснуться наружу и затопить всё вокруг неудержимым потоком лавы. Никогда прежде особо не жалевший себя, Геныч бил по земле, выкрикивая ругательства, и никак не мог остановиться. - Козёл! - перед глазами всплыла жадная харя в очередной раз отжимающего деньги Кабана. - Твари! - холодные и отчуждённые взгляды бывших одноклассников, ледяной стеной пресекающие любые попытки завести друзей. - Не-на-ви-жу! - ухмыляющееся пьяное отцовское лицо. На свисающих щеках выступил пот, лоб сально блестит в тусклом свете люстры, густые брови сведены к переносице. В маленьких налитых кровью глазках застыло злобное предвкушение. - Да чтоб вы все с... Очередную яростную тираду прервал громкий протяжный стон. Геныч вздрогнул и разжал занесённый над головой кулак. Выдохнул испуганно. Стон повторился, но уже гораздо тише. Источник звука скрывался за невысокой песчаной насыпью и зарослями дикого шиповника. Варианта могло быть только два, пораскинул мозгами Геныч: либо здесь кто-то трахается, тогда лучше бы потихоньку собраться и валить, либо кому-то стало плохо, и нужно ему помочь. Пока он колебался, за кустами вновь застонали, только в этот раз стон оборвался булькающим звуком, будто человека резко затошнило. Не обращая внимания на безумно колотящееся сердце, Геныч надел сырую рубашку и медленно, стараясь не издавать никаких звуков, двинулся на звук. Острые ветки куста пытались оцарапать шею, кроссовки проламывали твёрдую корку песка и немного проваливались вниз, а лёгкий ветерок доносил оттуда, где стонали, незнакомый тяжелый запах. Всё-таки трахались. Поднявшись на вершину насыпи и продравшись через кусты, он заметил раскиданную по окружённой жиденькими кустами овальной полянке одежду и, в самом центре, источник стонов. Не узнать оплывшую тушу Кабана и его же необъятную задницу было решительно невозможно. Где-то под ним находилась партнёрша, однако её совсем не было видно - бедняжку погребло под слоями жира. Уже собираясь уйти, Геныч вдруг вспомнил слова Артёма. Вернулась та склизкая, противная, но очень вероятная мысль... - Лизка, - выдохнул Геныч. Неожиданно стало жарко. На глаза опять навернулись слёзы, пришлось закусить губу, чтобы не расплакаться. В груди защемило, словно что-то оторвалось и рухнуло вниз. Как же так? Ну не могла же она в самом деле... Нет, озарило вдруг Геныча, она и правда не могла так поступить. Наверняка Кабан силой заставил её делать это с ним. А раз так - значит нужно спасать подругу! Обиду сменила злость. Да как эта сволочь посмела прикоснуться к Лизке! Геныч поискал глазами оружие. Понятное дело, словами тут ничего не добиться, надо сразу действовать силой. А вот силы-то как раз было немного: в свои двадцать два Кабан весил за центнер и мог одной рукой уложить пяток тощих тринадцатилеток подобных Генычу. К счастью радом нашёлся овальный камень, словно созданный для его ладони. Перехватив его поудобнее, Геныч двинулся вперёд. Однако чем ближе он подходил, тем меньше оставалось уверенности в своих силах. С каждым шагом дёргающаяся задница Кабана приближалась, но Геныч так и не мог рассмотреть, точно ли под ним находится Лизка, или же какая-нибудь другая девчонка. - Эй, - окликнул он, подойдся к парочке. Трясущаяся подобно желе туша на мгновение замерла, и затем продолжила колыхаться. Изредка по жировым складкам пробегали волны, будто их обладатель отчего-то резко вздрагивал. - Эй, а ну отва... - голос задрожал и дал петуха. - Отстань от неё! - истерично вскрикнул Геныч, занося над головой камень. Он подобрался ближе, толкнул Кабана в бок. Рука мгновенно увязла в складках жира, а тело не сдвинулось ни на миллиметр. Казалось, толстяк вовсе не замечал незваного гостя. Тогда Геныч ухватил его за жиденькие короткие волосы и потянул удивительно маленькую относительно тела голову вверх. Она не сдвинулась ни на миллиметр, словно Кабан прикладывал все усилия, чтобы оставаться лицом вниз. Геныч рванул сильнее, и тогда внизу, в глубине переплетённых тел что-то громко чавкнуло, и голова резко запрокинулась вверх. Сначала Генычу показалось, будто Кабан зачем-то напялил хэллоуинскую маску. Красную такую, как у Фредди Крюгера. Или сунул рыло в малиновое варенье. Но, когда с тихим хлюпаньем приоткрылась нижняя челюсть, и между выбитых, висящих на остатках дёсен зубов хлынула кровь, он понял - теперь само лицо Кабана стало маской смерти. Кожа от лба до подбородка была сорвала, неаккуратно, словно единым грубым движением - рваные лохмотья по краям раны напоминали изодранные кошкой обои у бабушки. От носа мало что осталось - лишь основание хряща желтело, обрамлённое бахромой кровоточащей плоти. Но самое страшное - Кабан был ещё жив. Захрипев, он сплюнул кровяным сгустком, а единственный оставшийся глаз - выпученный, тёмно-розовый с багровыми прожилками - повернулся к Генычу. От неожиданности тот разжал пальцы, и голова Кабана рухнула обратно, туда, где в безумном месиве плоти и крови беспорядочно громоздились когти и плоские, как у акулы, зубы, и не было ничего похожего ни на Лизку, ни вовсе на человека. Внизу, под необъятной тушей, что-то зашевелилось. Издало приглушённый булькающий стон, как тот, первый. Тело Кабана шевельнулось, накренилось в бок. Геныч попятился, сделал один шаг негнущимися одеревеневшими ногами, второй, третий. В груди болело от бешено колотящегося сердца. Мозг отказывался воспринимать реальность, превращая всё в клиповую нарезку. Вот на свет показывается голова. Гладкая, блестящая, усеянная микроскопическими злобными глазками и оканчивающаяся здоровенными жвалами, при одном взгляде на которые становится ясно: такие могут легко перекусить толстую кость. Сегмент за сегментом, поблёскивая окровавленным панцирем на солнце, оно неспешно выбирается не то из-под Кабаньей туши, не то изнутри неё. Припав к земле, это адское подобие сколопендры толкается вверх, и одним движением сбрасывает с себя предыдущую жертву. Кабан переворачивается на спину, застывает, раскинув руки. Грудь, живот, пах - сплошное месиво, он словно взорвался изнутри. Сквозь рану видны сизые кишки, свёрнутые внутри беспорядочными кольцами, как забытый шланг. Нечто воет, протяжно, на одной ноте, и Генычу кажется, что нет на свете ничего ужаснее этого звука, в котором не слышно ничего, кроме обречённости и злобы. Он пятится, спотыкается и падает, ударяется о выступающую из песка корягу и тихо вскрикивает от боли в ушибленной руке. Нечто моментально реагирует - повернув под немыслимым углом, оно мчится к источнику звука, перебирает бесчисленными, издающими при движении шорох и похрустывание, лапками, приближается неотвратимо и очень быстро. Геныч зажмуривается. В голове отчего-то крутится глупая мысль о том, что надо было всё-таки пойти к Валерке... Услышав плеск воды, Геныч открыл глаза. Живой? Ощупав себя, понял - живой! И даже невредимый. Но как? Может, показалось, просто солнце напекло голову, и ничего этого не было? Единственный взгляд на уже точно мёртвого Кабана убедил: было. Позади снова раздался плеск. Кое-как поднявшись, дрожа от прилива адреналина, Геныч продрался через кусты и увидел... - Ты чего? Не подглядывай! - стоявшая по пояс в воде Лизка прикрыла руками грудь. Происходящее окончательно утратило всякий смысл. Геныч послушно отвернулся и сел, уставившись в землю. Нещадно палило солнце. Рядом валялся пакет из "Макдоналдса". Позади купалась в реке Лизка. Десятком метров правее остывал обглоданный труп. Она подошла минут через десять, уже одетая. Махнула рукой: - Пойдём отсюда. Геныч поднялся, встал, широко расставив ноги и скрестив руки на груди. Он не собирался никуда идти. Слишком много вопросов накопилось за этот долгий день, и наконец, плотина напускного спокойствия была прорвана. - Нет уж, сначала расскажи-ка мне всё! Чё это вообще было такое? Куда делся монстр? Откуда ты тут взялась? Вы с Кабаном правда... ну, того? И вообще, я... Воздух в груди закончился, перед глазами потемнело, и он закашлялся. Дождавшись, пока он восстановит дыхание, Лизка грустно улыбнулась и заговорила: - Это я. - Чего? - Этот монстр - я. Ну, думаю, ты и сам уже понял. - Тогда почему он... то есть, ты не убила меня? - в груди похолодело, Геныч сделал шажок назад. Подтверждение догадки вызвало лишь тревогу пополам со страхом. - Не сожрала, как Кабана? - Мы же друзья, - пожала плечами Лизка. - Вот так просто? - Ага. Слушай, пойдём отсюда. Мне тоже не в кайф болтать по соседству с мертвецом. Собиравшегося ответить что-нибудь язвительное Геныча прервал громкий хруст веток неподалёку. Следом послышались быстрые удаляющиеся шаги. Лизка первой метнулась на звук, но вскоре вернулась, нервно покусывая губу. - Говорила же тебе, надо валить отсюда! - она толкнула Геныча в грудь. - Что ж ты тугой какой! Походу кто-то видел и нас, и, ну, ты понял, - махнула рукой в сторону тела Кабана. - Ты не заметила, кто это был? - Нет. Пацан какой-то, вроде. Смотри, - она продемонстрировала толстый охотничий нож с зазубринами. - он выронил, пока бежал. - Дерьмо, - вырвалось у Геныча. Горло мгновенно пересохло, а в ногах по новой разлилась противная слабость. Только один человек во дворе имел такой нож. - Ты знаешь, чей это? - холодно спросила Лизка. Он судорожно кивнул. - Тогда держи, отдашь своему дружку при встрече, - она развернулась и быстро зашагала прочь. - Лиз... Лизка, подожди! - машинально сунув кинжал за пояс, Геныч бросился вдогонку, пристроился рядом с сердито сопящей девчонкой. - Нахрена ты вообще попёрся сюда сегодня? Совсем заняться нечем? Никто, блин, не ходит к ручью уже полгода почти, и тут - на тебе - гость заявился. Ещё и друга привёл. - Да случайно я тут оказался! Но, когда увидел твою одежду, Кабана, услышал стоны... - он замялся, чувствуя, как кровь приливает к щекам, и буркнул. - Просто хотел тебя защитить, если что. - Нашёлся защитничек, - фыркнула Лизка. Однако шаг сбавила и уже не выглядела такой злой. Шли молча. Изредка Геныч пытался завязать разговор, спрашивал что-нибудь, пытаясь утолить расцветшее на месте страха любопытство, на что получал односложные сухие ответы: - Да, с рождения такая. Сестра тоже, и мать. Была. - Увы, только людей, ничего не поделать. Ладно хоть нечасто. - В любой момент, но это больно и выматывает. Стараюсь пореже. - Да никаких, блин, суперсил! Это ужасно мешает жить! *** - Постой, - говорит Лизка, когда они подходят к ветхому деревянному домику с заколоченными окнами. Геныч непонимающе глядит на неё. - Всё, я пришла. - В смысле? Ты что, живёшь тут? Замявшись на секунду, она глубоко вздыхает. - Ага. - Но ведь, когда мы только познакомились, ты сказала, что просто любишь здесь лазить. Помню, подумал тогда - как же круто, что девчонка увлекается такими вещами! - Да, наверное, круто, - грустно улыбается она. - если это не становится образом жизни после того, как твой дом сгорел, вместе мамой. - Извини. - Всё нормально, это случилось почти десять лет назад, я толком и не помню ничего. Просто... Здесь было так тихо и удобно. А теперь придётся бежать. Снова. Опять искать новый дом. - И куда подашься? - Не знаю, подальше отсюда. Наверное, в горы. На попутках. Может, пришло время исполнить мечту. Лизка неуверенно пожимает плечами. Резкий порыв ветра взлохмачивает волосы, перебрасывает несколько золотистых прядей на лицо. Она убирает их за ухо. Про себя Геныч отмечает, что ей это очень идёт. Внутри всё сжимается от осознания приближающейся потери, сердце колотится как бешеное, но теперь не от страха, а от отчаяния. Неужели всё это закончится так? - Слушай, я... - начинает Геныч, не зная, что сказать. Два голубых глаза, две синих бездны смотрят на него, растворяя в себе, лишая дара речи, затягивая с головой, и вот уже кажется, будто нет ничего невозможного, будто стоит только поговорить с отцом, и он поймёт, отпустит туда, в горы. Автостопом. С Лизкой. Но это иллюзия, ничего нельзя сделать, кроме одного. Сейчас или никогда. И Геныч всхлипывает, порывисто обнимает свою спутницу и шепчет: - Я приеду к тебе. Отыщу, ты только жди. Всё замирает. Застывают в воздухе птицы. Стихает далёкий шум машин, визг детей во дворе. На несколько минут во вселенной остаются только двое. - Знаю, - её голос дрожит от слёз. - я буду ждать, Гена. А затем его щёку обжигает касание нежных губ, и время вновь набирает ход. *** Ботинки. Первое, что он заметил, войдя в квартиру. В прихожей, рядом с дверью, стояла пара ботинок, налакированных до блеска. То, чего никак не могло здесь быть, ведь сегодня только четверг, а значит, отец не может быть дома так рано, наверняка он просто пошёл на службу в своих старых кедах, а ботинки оставил, потому что... - Я, вроде, предупреждал, чтобы ты не смел уходить со двора? - окрик из кухни подействовал, как удар под дых. - Геныч, а ну, иди сюда! Скинув кроссовки, Геныч на негнущихся, одеревеневших ногах пошёл по ставшему вдруг бесконечно-длинным коридору туда, где в дверном проёме двигалась огромная грозная тень. Почему он здесь так рано в будний день? Каждый шаг давался всё труднее. Тумбочки, плакат с календарём за прошлый год, двери, ведущие в спальни, ванную, туалет словно провожали его на эшафот. Отец ведь должен вернуться только поздно вечером, разве нет? Линолеум жёг ступни, как раскалённая сковорода, будто уговаривая остановиться, не идти дальше, убеждая, что его тоже это остановит. Почему именно сегодня? И вот, кухня. Здесь как-то темнее, чем обычно, стены давят, того гляди - начнут съезжаться. Отец, широкий, грубый, словно носорог, сидит за столом, доедая остатки вчерашней гречки. На соседнем стуле висит идеально выглаженный китель, поблёскивает звёздами на погонах. - Так, я не понял, - нахмурился он. - А чего это ты такой грязный? Что с рубашкой сделал? Чёрт, рубашка! Судорожно сглотнув, Геныч попытался быстро сориентироваться, но уставший мозг отказывался думать. Длинные, тягучие, как кисель, секунды тяжёлого молчания прервал грубый бас, в котором уже слышались опасные рычащие нотки: - Ну? Выкладывай. - Я... - Ты-ты, где был? - Мы... с ребятами на пустыре... играли. Там и запачкал. - Да ну? - недоверчиво прищурился отец, сжав огромные кулаки. - Это как же надо играть, чтобы испачкаться так сильно? Посмотри на себя. Свинья. - Н-не знаю, оно... само так вышло. Как-то. - Как-то само вышло, - передразнил отец и, ударив по столу, заорал. - За идиота меня держишь? Знаю я, где ты был! С той шалавой ходил на ручей! Как там эту бомжиху зовут, Лена, Лиза. Да её весь двор уже драл! Что, взрослым себя почувствовать захотелось? Я тут стараюсь, воспитываю, хочу из тебя человека сделать, а ты со всякими шлюхами... - Она не шлюха. На мгновение замерев, будто не веря в произошедшее, отец заморгал маленькими поросячьими глазками. Прошипел мгновенно осипшим голосом: - Что ты сейчас сказал? Будь что будет, решил Геныч, закрыв глаза. Больше не было сил трястись от страха. Он повторил тихо: - Лизка не шлюха. Ненавижу тебя, мразь. - Ах так... Отец запыхтел, вытаскивая из брюк ремень, намотал его на кулак, оставив болтаться конец с пряжкой. - Что-то ты совсем берега попутал, Геныч, - прорычал он, замахиваясь. - Ты у меня, сука, неделю ходить не сможешь. "Ты не такой, как другие, я знаю, ты куда смелее" - прошептал в голове Артём. "Не смей загонять себя в клетку! Ты можешь всё!" - закричала Лизка. - Да пошёл ты, - твёрдо сказал он. Дальше всё случилось быстро. Пряжка ремня врезалась в плечо, окатив левую руку волной боли. Геныч вскрикнул. Неловко увернувшись от следующего удара, врезался в стену, и тут же тяжелая мозолистая ладонь вцепилась под локоть, непреодолимой силой рванула вниз. В живот прилетел сильный, выбивший дух, удар коленом. Геныч упал, скрючился посреди кухни, скуля и глотая слёзы. - Ты у меня, с-сука, поймёшь, что старших надо слушать беспрекословно, - пыхтел отец. - ты, с-сука, познакомишься сейчас с воспитательным процессом. А то, похоже, я тебя слишком распустил. Но ничего-ничего, сейчас мы это исправим, да, Геныч? Рывком перевернув сына на спину, он навалился сверху, вдавил в старый линолиум необъятным животом. В нос смрадными щупальцами протиснулись ненавистные запахи пота и перегара. - Думал, помягче надо с тобой, малой ещё, - бормотал он, отвешивая одну тяжёлую пощёчину за другой. Каждый удар высекал из глаз Геныча слёзы и отдавался шумом в ушах. Лицо нестерпимо горело. Щёки больно врезались в зубы. Во рту чувствовался солоноватый привкус. - Но, раз уж ты решил, что уже до хрена взрослый, будем пожёстче. Что-то звякнуло об пол под правым боком. Отец сощурился. - Чё ещё ты там притащ... - начал он, но в этот момент Геныч, изогнувшись, схватил выпавший из-за пояса нож, и вонзил его в округлый, лоснящийся потом, живот. Охнув, отец недоумённо уставился на торчащую под грудью рукоять. Вздрогнул. Задышал часто, мелко, прерывисто. Из-под лезвия покатились алые капли, заполнили пупок, прочертили по бокам живота линии, словно разметку долготы на глобусе. Когда Геныч потянул клинок вниз и вправо, отец закричал. Плоть поддавалась без сопротивления, и это казалось чем-то неправильным, будто бы не должно быть так легко, всё-таки это человек, а не кусок масла. Вверху рана разошлись, образовав каньон, расселину, желтоватую от подкожного жира ближе к поверхности и тёмную, багровую, пульсирующую на глубине. - Геныч, - прохрипел отец, пытаясь стянуть края пореза дрожащими, соскальзывающими пальцами. - сынок... Помоги... А потом завалился на спину. Почувствовав свободу, Геныч кое-как дополз до спальни, подпёр дверь стулом, и тут же вырубился прямо на полу. Забылся тяжёлым болезненным сном, в котором отец плакал и умолял простить его, а Лизка с Артёмом и почему-то Кабаном поздравляли с избавлением от какой-то клетки. Очнулся он ночью, с удивительно ясной головой и чётким планом действий. В окно робко заглядывала луна, тусклым неровным прожектором выхватывала из темноты кусок дивана, плакат "Арии" на стене, стопку аккуратно сложенных учебников. Всё это теперь было не нужно. Осталось в наполненном болью и унижениями прошлом. Гена переоделся, покидал в рюкзак вещи, чуть поколебавшись, отодвинул стул и выглянул в коридор. Отец лежал вниз лицом, в метре от двери, вытянув вперёд руку с зажатым в ней кинжалом Артёма. Он не дышал. За ним тянулась широкая, кажущаяся чёрной в темноте, кровавая полоса. Осторожно ткнув тело обувной ложкой и не получив ответной реакции, Гена удовлетворённо кивнул. С трудом вырвав из коченеющих пальцев нож, кое-как вытер лезвие о волосы того, кто когда-то давно был его семьёй и вновь сунул оказавшуюся неожиданно полезной вещицу за пояс. Затем обулся, нацепил рюкзак и поспешно вышел, не удостоив отца больше ни взглядом, ни мыслью. В голове крутилось только одно: "лишь бы успеть!". *** В свете луны заброшенный деревянный дом казался зловещим, словно из фильма ужасов. В нём запросто могли бы обитать ужасные зомби или семейка маньяков. Одиноко возвышающийся на пригорке, слепо уставившийся во все стороны заколоченными окнами, днём он не вызывал тревоги, однако ночью Гена не полез бы сюда ни за какие коврижки. Однако Лизка жила именно тут, а значит, выбора не было. Сквозь щели в окнах второго этажа сочился неровный оранжевый свет. Успел! Ещё не уехала! Гена прибавил шаг. - Лизка! – позвал он, толкнув входную дверь. – Лиз, подожди, я поеду с тобой! Наверху что-то упало, загромыхали и тут же стихли гулкие шаги. Двинувшись вперёд по, освещаемому только отблесками луны, тёмному коридору, Гена тут же запнулся о пустую канистру, и чуть не упал. Канистра громыхнула о деревянный пол, отлетела куда-то в темноту, подняла тучу пыли. Откашлявшись, Гена принюхался, и только теперь почувствовал запах, от которого немедленно похолодела спина. Запах гари. - Лизка! – завопил он. – Где ты? Взлетев по лестнице, он согнулся в приступе кашля: второй этаж оказался задымлён гораздо сильнее. Дым горечью просочился в рот, ободрал горло наждачкой, принялся за слезящиеся глаза. Натянув ворот футболки на нос и кое-как проморгавшись, Гена не раздумывая кинулся в дверной проём, освещавший почти весь этаж пляшущим оранжевым светом. Огонь бесновался возле окна, неспешно пожирая комнату. Трещали доски. С только-только занявшегося старого шифоньера облазил лак. Здесь было уже жарко, гораздо хуже, чем в коридоре. Посреди комнаты валялся опрокинутый стул, а рядом, в луже крови лежала… - Лизка! – Гена бросился к ней, однако чьи-то сильные руки перехватили его на полпути, бросили об пол, а следом по голове прилетел мощный удар. Вооруженный топором Артём в отблесках пламени казался демоном из глубин преисподней. Монстром, гораздо страшнее того, во что превращалась Лизка. Застывшая на лице ухмылка скорее напоминала волчий оскал. - Зря ты сюда пришёл, - сказал он, подходя ближе. Закусив губу, Гена приподнялся на локтях, подобрал под себя ноги и с криком рванулся вперёд, врезавшись в Артёма и обхватив его под колени. Оба упали на пол, топор отлетел куда-то вбок. - Сука! – извивался парень. – А ну пусти! Но Гена не давал ему вырваться. Навалившись на ноги противника, он вытащил из-за пояса кинжал и, улучив момент, всадил его Артёму прямо в бедро. Страшный вопль разнёсся по всему дому. В тот же момент затылок разорвало болью. Казалось, будто по голове зарядили молотком. Украдкой подняв взгляд, Гена увидел замахивающегося ножкой от шкафа Артёма, и лишь стиснул покрепче зубы. На третий удар в глазах потемнело, а когда зрение вернулось, Артём уже стоял возле двери тяжело дыша и прислонившись спиной к стене. - Спасибо за ножик, я уж думал, с концами потерял, - криво усмехнулся Артём, рывком вытащив кинжал из бедра. Хлынувшая кровь мгновенно пропитала штанину. – Тфою мать, как же больно! Гена попытался подняться, но, получив рукоятью по спине, со стоном растянулся на полу. Кружилась голова, и что-то тёплое, липкое струилось по шее. Артём склонился над ним, поигрывая кинжалом. - Знаешь, как поступали с федьмами раньше, ф средние фека? Сжигали. Их отродья, - лезвие указало на неподвижную Лизку. – заслужифают той же участи. Ты неплохой пацан, но раз уж спутался с этой тфарью, придётся тебе разделить её участь. Прихрамывая и держась за стену, он вышел из комнаты, захлопнув за собой дверь. Следом донёсся скрежет, и что-то упало, громыхнув на весь дом. В горле застрял полный ужаса крик. Не нужно было объяснять: это рухнул, намертво заблокировав дверь, огромный ржавый холодильник, невесть что забывший посреди коридора второго этажа. Пламя уже ревело во всю мощь, медленно подбираясь к центру комнаты. Гена отчаянно завертел головой, пытаясь найти хоть какой-нибудь выход. Бесполезно. Путь к окнам был отрезан с самого начала, через дверь теперь тоже не выйти. Несмотря на жар вокруг, желудок будто заполнили льдом. Неужели всё, конец? - Помогите! – попытался крикнуть Гена, но только закашлялся ещё сильнее. Дым раздирал горло в клочья. Краем глаза он уловил какое-то шевеление. Лизка, живая! Превозмогая боль, подполз к ней на четвереньках, оттащил удивительно лёгкое тело подальше от огня. - Гена, ты чего здесь делаешь? - простонала она, пустив изо рта порцию кровавой пены. – Тебе домой надо. И почему так пахнет дымом? Веки её затрепетали, словно в глубоком сне, но Гена не дал им подняться, прикрыв покрытые запёкшейся кровью глаза ладонью. Пробормотал: - Всё хорошо, Лиз. Ты, главное, не смотри. Он сел на пол, привалившись спиной к двери. Перевернул подёргивающуюся в судорогах Лизку на спину и пристроил у себя на коленях, стараясь смотреть куда угодно, лишь бы не на страшную рану внизу её живота. Блуждающий взгляд вдруг наткнулся на знакомый предмет. Топор! Гена осторожно уложил девушку на пол, схватил его и ударил по двери. По деревянному полотну пошла трещина. Гена вытащил топор и ударил снова, отколов длинную тонкую щепу. Так и надо. Вытащил. Ударил. Вытащил, ударил. Главное не останавливаться, не думать о пожаре, не думать о боли, ни о чём не думать, только о цели… Пламя подступало всё ближе, жар плавил брови, пожирал глаза, выжигал лёгкие дотла. Где-то позади с грохотом провалился пол. - Я спасу тебя, Лизка, - хрипел Гена, чувствуя, как с каждым ударом иссякают остатки сил. - Я тебя спасу.