давно потерянное счастье

***

      — Может, ты своё счастье нашёл?       В России любят говорить: время лечит. Но в Сербии говорят совсем иначе: время не лечит, оно с нами как с детьми обходится — старается отвлечь, оно нянька, а не врач. И знаете, Павел в это отчего-то отчаянно верил. Ведь из Москвы он тогда уехал вовсе не ради строительства нового перспективного отеля в Белграде, нет, — просто не желал мешать Даше строить своё чудо счастливой жизни по крошечным кирпичикам, где каждый шаг грозился стать провалом.       Если бы Бог принялся судить Павла, то отовсюду было бы слышно одно — виновен: перед Дашей, перед Софией и даже перед собой. Психолог говорил, что через полгода все забудется и пройдёт, нужно быть терпимее, хотя, кажется, Паша это уже навсегда запомнил. Что было бы, если бы он тогда сдержался? Не унизил бы Дашу на глазах у всех? Наверное, у них уже был бы маленький малыш, обязательно похожий на маму.       «Нужно научиться ждать» — мысль, с которой Паша просыпался и засыпал во время затянувшейся пьянки. Но на пятый день надоело пить, и алкоголь больше не казался спасением и забвением тоже не отдавал. Солнце все ещё светило, а птицы также неспешно парили в воздухе, казалось бы, как? Мир не рухнул? Наверное, это была всего лишь идиотская мечта: если у тебя все плохо — пусть и других так будет, пусть жизнь сломается. Но на шестой день мечта запахла гнилой капустой, а выкинуть ее совершенно не поднималась рука, да и за бутылкой предательски не тянулась. Мир не потерял цвета, а люди все ещё веселились: у всех вокруг прелестная жизнь и всем плевать на одного маленького и бессильного перед ударами рока человека.       Почувствуешь боль — терпи. Даже если та самая выходит замуж, даже если не за тебя. Ведь главное, чтобы она улыбалась, верно? Пускай выкручивает до хруста, нужно ведь чтобы была счастлива та, что все ещё мерещится по углам и снится ночами, она все ещё мир, который не возьмёт и не повесится.       — Все пройдёт, Павел, главное — поливайте цветы в Вашей душе, — очередной глупый совет очередного умного психолога.       Только как сказать, что все оранжереи давно засохли? Ведь даже сорняки погибают от руки садовника, так что же говорить о розах, ухода за которыми попросту нет. Превратились в колючки, царапающие все изнутри: сердце, желудок и горло. Вырвать нельзя, а если и можно, — какой смысл? Мир ведь все ещё ярок, не рухнул и даже не надломился, — а жаль.       Мечта все ещё пахла гнилой капустой.       — Так не бывает, Павел. Все проходит, и это пройдёт, — очередной глупый совет очередного умного психолога.       Счастье было и было близко, — глагол в прошедшем времени, а значит, действие завершено, и попытка тоже была одна. Зачем ворошить, если рядом нет этих насмешливых алых губ, змеящихся в улыбке и растягивающих такое родное «Паш, ну ты дурак?»; искрящихся набриолиненных волос, в которые хочется запустить пальцы и перебирать их (сидя на крыше маленького домика у реки), шепча очередную сербскую сказку своему Счастью на ушко, приговаривая, что все у них будет хорошо. А потом Счастье бы заснуло, и Паша бы любовался редкими подергиваниями носика и слушал мирное сопение. Но уже нет невесомых случайных прикосновений, Павла уже никто не спасёт от очередного хулигана. Его уже ничто не спасёт. Больше нет ссор в холле отеля, после которых Паше хотелось разбить себе лицо за свои поступки. Счастья больше нет.       В ночи снова мелькнуло то самое белое платье. Призраком поманило к себе, словно шанс быть любимым, за который, если быть откровенным, хотелось уцепиться даже просто кончиками пальцев. Ее алые губы, немножко приподнятые в улыбку; гладкие волосы, струящиеся по спине; огонь в глазах, заставляющий жить, а не существовать; ее тёплые руки… И только искрящийся свет вокруг напоминал — сон.       — Даша, простишь меня? — один и тот же вопрос, который каждую звёздную и беззвёздную ночь срывался в сонном бреду с губ.       — Ты знаешь, я обожала твои привычки и даже заскоки. Но все пошло вперекос и криво, — Паше бы податься вперёд, чтобы схватить ее за руку, но это всего лишь призрак из его сознания, которому не суждено стать реальным, — Не плачь, пожалуйста, успокойся.       Плакать во сне к счастью, в которое больше не верилось. И с каждой слезой мерцающий образ становился все прозрачнее, пока совсем не исчез. Все запятые на своих местах, наверное, так будет лучше.       — Счастье своё я давно потерял.