Останься

— Борис. Останешься? — хоть на недельку, сказал бы Тео, не было бы у него совсем никакой гордости. Что такое одна неделя? — Не могу, сам знаешь, — он сверкает жемчужной улыбкой, словно вновь научился улыбаться и теперь не может перестать. — Ну-ну, не расклеишься. Девок подцепи. Ты же можешь. — Да какие, блять, девки, — огрызается Тео, разозлившись, и тут же себя осаживает. Борис хмыкает и цепляет с пола штаны. Его чёрная рубашка, не до конца застегнутая в ленивом, ещё сексуальном жесте, натягивается на его спине так, что Тео может пересчитать все его позвонки. Тёмные волосы прилипли к потной шее. Чтобы не наделать в эмоциональном порыве глупостей, Тео концентрируется на одной мокрой кудряшке, завившейся колечком. Правда в том, что продолжать так больше Тео не мог. Быть в непонятном переходном статусе отношений: вы вроде спите вместе, вместе проводите время, как нормальная пара, но «парой» себя не зовёте, и вообще вы просто друзья с общей травмой. Видитесь раз в месяц, если повезёт. Друзья и знакомые не в курсе. Люди подозревают, конечно, но оснований особо нет. И вот эту неопределённость Тео ненавидел всей душой. А может он просто скучал. Вот так, по-детски, ревностно, чуть ли не обиженно. Прошу, будь со мной рядом, потому что мне по отдельности тяжело, а тебе почему-то нет. И это втрое хуже. С любимыми людьми ты хочешь быть как можно ближе, правда ведь? Отвечаешь на звонки, хоть иногда. Тео чувствует себя невероятно глупо. Ведь правда ещё в том, что жить без Бориса он мог. Научился. Всегда кажется сначала, не проживу, согнусь без тебя, а потом жизнь берет своё, прочищает мозги рутиной, увлекает ровно настолько, чтобы мысли оставались где-то там, чесались иногда, но в принципе жить не мешали. И не настолько, чтобы окончательно увлечь. Вот вся правда. Тео научился жить без Бориса, а теперь почему-то не помнит как. Борис знает это, конечно. Он не жесток. Когда он в Нью-Йорке, с удовольствием трахает Тео, с удовольствием ужинает с ним в ресторане, перебрасывается весёлыми историями с Хоби и возится с пожилым Попчиком, пока он не засыпает у него на коленях. К постоянству привыкаешь так же, как и к хорошему. Отвыкаешь, в принципе, похоже. Незаметно, в смысле, но верно. Если спросить Бориса, что связывает их с Тео, он пустится расписывать, сколько раз Тео спасал ему жизнь, метафорически и буквально, но темы так и не затронет. Борис не бесчувственная сволочь. Просто американцы очень любят всё усложнять. А действительно сложные вещи ставят одним боком: так и больше никак! Борис об этом целую книгу написать может. Наконец справившись с брюками, Борис начинает искать туфли. Чёрт знает, куда он их забросил. Одна туфля нашлась под низким прикроватным столиком, другая улетела под бюро на другом конце комнаты. Тео внимательно наблюдает за его передвижениями, и когда Борис ставит ногу на кровать, пачкая белое постельное бельё, чтобы завязать шнурки, его взгляд становится тяжелее. Не вставая, Тео пододвигается ближе. В такой позе Борис выглядит невероятно сексуально. Он не может сам об этом не знать. Застёгнутая лишь на нижние пуговицы, рубашка интимно открывает взгляду его маленький розовый сосок. Штаны элегантно обнимают его стройные, сильные ноги и оголяют белую лодыжку, и Тео чувствует себя джентельменом из восемнадцатого века, в первый раз увидевший ножку своей дамы. — Ты чего? — голос Бориса сквозит насмешкой, но он растерян. Глядя на него снизу вверх, Тео аккуратно обхватывает его икру. Медленно ведёт одной рукой вниз, до ступни, второй поглаживает напряженную от позы ляжку. Борис сглатывает. — Поттер? — Останься, — на этот раз приказ, а не просьба. Наклонившись, Тео осторожно целует обтянутое тканью колено. Потом ещё, чуть ниже, потом повыше, и наконец, склонившись словно в земном поклоне, Тео целует мысок чёрной туфли. Борис коротко, высоко стонет, словно хочет что-то сказать, остановить, но любые слова становятся скулежом в сжатом от возбуждения горле. Ногу он не убирает, выпрямившись, смотря жадно, чуть недоуменно, но заинтересованно. Былое залихватство словно рукой сняло. Вот видишь, хочется сказать Тео, каково это, быть в абсолютной власти другого человека? Каково подчиняться? Наконец приподнявшись, Тео хватает Бориса за шею и впивается в приоткрытые губы. Тот моментально, отчаянно отвечает. — Останься. Борис тяжело дышит, судорожно хватаясь то за шею Тео, то за его голые плечи. В ширинке ему уже удушающе тесно, и от этой тесноты голова ещё сильнее идёт кругом. — Только если ты оттрахаешь меня так хорошо, что я не смогу ходить. Тео медленно ухмыляется. Твёрдой рукой поглаживает борисово колено, посылая щекотливые мурашки по его позвоночнику, и другой обхватывает его пах. Борис распахивает глаза, но молчит, своим молчанием давая согласие, и едва сводит брови, когда Тео сжимает ладонь. Дрожащее дыхание выходит рвано. Чуть оттолкнув его, Тео выскальзывает из постели — ещё нагой с этой ночи — и опускается на колени, принуждая Бориса сделать то же самое. Стоя так, напротив друг друга, они смотрят друг другу в глаза, у обоих — полуприкрытые, горящие, желающие. Медленно массируя через брюки его член, Тео наблюдает за меняющимся лицом Бориса, сначала чуть удивлённым, но полностью доверяющим: делай со мной, что хочешь. Но не забывай, что у нас сделка. Положив вторую ладонь на грудь Бориса, Тео мягко, но настойчиво его толкает. Тот с удивлённым выдохом чуть не падает назад, успев подставить локти. Наклоняет голову вбок: что ты ещё задумал? Тео вновь давит на его грудь, проскользнув под рубашку, и Борис опускается совсем. Жёсткий ворс ковра щекочет шею, и он едва поводит головой, неотрывно следя за Тео, который выглядит так, будто хочет его сожрать. Его собственный член уже налился кровью и стоял почти под прямым углом, но на него не обращается внимания. Его твёрдые руки оглаживают ноги Бориса по всей их длине: от напряженных бёдер до лодыжек, проходясь нежными, но дразнящимися пальцами под коленами, из-за чего у Бориса поджимаются пальцы ног; массируя внутреннюю сторону бёдер, ходящие под тканью мышцы, но к ширинке не прикасаясь. Борис выглядит так, словно сейчас взмолится. Сдвинувшись назад, Тео подцепляет его ногу за икру и, целуя её элегантную длину, одним плавным движением снимает чёрную туфлю, которую Борис не успел зашнуровать. Таким же движением снимает чёрную гольфу и, скользнув пальцами под штаниной вверх, оставляет изысканный поцелуй на подъёме его ступни. Борис, до этого наблюдавший за ним, приподняв любопытно голову, со стоном вновь опускает её, слезящимися глазами глядя в потолок. Это пытка. Чёртова пытка, и Тео знает это прекрасно. Таким же образом расправившись со второй ногой, он наконец поднимается к Борису, ни на секунду не прерывая физического контакта. Он не ухмыляется; его брови нахмурены в мрачной решительности. Увлекая его в поцелуй, которому он отдаётся всем телом, Борис мимолётно думает, что Тео делает это для себя. Чтобы себе что-то доказать. В таком состоянии, однако, долго думать не получается, и Борис тут же забывает эту мысль. Ладонь Тео наконец опускается на его пах. Головка его собственного члена влажно блестит и набухает так, что на неё больно смотреть. Тео, однако, стиснув зубы, не позволяет себе двинуть бёдрами, жёстко отереться о ткань, чтобы хоть на мгновение снять напряжение; вместо этого его пальцы медленно освобождают пуговицу брюк Бориса от петли. Взвизгивает молния, и Борис выдыхает сквозь зубы, когда холодный воздух наконец касается его члена. Он ожидает, что Тео снимет их до конца, раз он так посвятил себя раздеванию, но он приспускает их до колен и ныряет под ними, так что его голова оказывается в заключении между ног Бориса. Закинув его бёдра себе на плечи, Тео заставляет его чуть приподняться и, облизнув свои красные от духоты губы, делает первый широкий мазок языком. Борис издаёт звук, словно его с размаху ударили в живот. Глаза блаженно закатываются, и он, откинув голову, запускает пальцы в спутанные волосы Тео. Никогда раньше они такого не делали. Ощущения странные, но в хорошем, пожалуй, смысле; было бы у Бориса хоть капельку стыда перед Тео, у него бы опустился от дискомфорта новизны. Тео, однако, знает, что делает. Задевая носом мошонку, он легко дразнит языком проход, лаская пальцами колечко мышц и периодически входя и тем, и другим. Борис хорошо растянут, и Тео не составляет труда, исходясь слюной, иногда добавлять по два и три пальца, массируя простату, из-за чего Борис то всхлипывает, то позорно поскуливает на высокой ноте. Заметив, что он почти на пределе, Тео свободной рукой сжимает его член у основания и, сделав последний, надавливающий мазок языком, словно художник мягкой кистью, заканчивающий своё произведение, приподнимается на коленях, оставив пальцы внутри. Тео прекрасно понимает, почему Караваджо предпочитал тёмноволосых мальчиков, смертных, но оттого ещё более прекрасных Дионисов с омоченных вином губами. Борис выглядит так, будто сошёл с откровенной картины. Мучитель и мученик. Похоть, и гнев, и чревоугодие, и ревность. Грех с чёрными глазами, в которых мастер тонкой кистью нарисовал чертей. «Прошу», молят эти глаза, «Тео, Тео, Тео, Тео». Он входит медленно. У Бориса по-блядски отвисает челюсть, и он срывает свою глотку стонами, пока Тео, упрямо стиснувший зубы, чтобы не проронить ни звука, чтобы не проиграть в этой игре без победителей, проникает в тесноту и тепло борисового тела; пальцы растягивают его до предела, до боли, Тео самому неудобно, но резким движением бёдер он входит до конца, вырвав у себя и у Бориса по короткому стону. Яйца поджимаются от этого вида: от этого желания, открытости, доверия, которое он не заслужил. Выдохнув, Тео набирает скорость. Пошлость, порок, Борис. Одну ладонь он запустил себе в волосы, сжимая в ней черноту, больно натягивая и отпуская, вновь и вновь; другой хватается за руку Тео на его члене, слепо, того не осознавая. Грудь блестит от пота, соски, пошло открытые взгляду, напряжённо стоят. Тео вдалбливается и вдалбливается, безжалостно, но сам чуть не плача. Наконец, словно сжалившись, он хватает член Бориса за ствол и жёстко додрачивает ему в такт своим движениям, в мгновения доводя до пика. Обычно, когда он кончает, Борис любит смотреть Тео в глаза, тем самым уводя его за собой, или смять его губы развязным поцелуем, из которого он потом выныривает, как из-под воды, хватая ртом воздух. Сейчас же оргазм сотрясает его всем телом, лишая сил. Закатив глаза и выгнув спину, Борис выдыхает проклятья, несколько раз врезав кулаком по полу. Тео лишь сильнее вбивается меж его дрожащих бёдер, и из глаз Бориса катятся крупные слёзы от избытка стимуляции. Нетвёрдой рукой он хватается за Тео, словно прося или прекратить, или побыстрее закончить, и Тео, невольно внимая, делает последние широкие движения, пока перед его глазами не взрываются звёзды. Не в силах больше поддерживать себя на дрожащих ногах, Тео валится на него сверху. Полулёжа у Бориса на груди, он слышит его бешено колотящееся сердце, его рваное дыхание, что никак не может выровняться, и его собственное сбивается снова и снова. На животах до противности липко. С негромким стоном Борис скидывает до конца брюки вместе с бельём. Слабыми руками обнимает Тео и закрывает глаза. — Останься, — хрипло шепчет Тео. — Прошу. Борис изнеможённо хмыкает. На утренний рейс он всё равно уже опоздал. — Хорошо.