Дар и рок серафима

Дар и рок серафима – это Видеть. Вельзевул не может этого избежать, как бы не пыталась. Даже когда ее ослепляет божественный свет, даже когда она прячет лицо в крыльях, даже когда ей кажется, что Суть уже не сможет вместить весь мир – она продолжает смотреть. И никогда не сможет отвести взгляд. Ее это не сводит с ума и не тяготит – она была создана для этого, с этой мыслью, и Великая вряд ли стала бы создавать сосуд, который не сможет выдержать своего содержимого. Вельзевул давно привыкла, и взгляд ее тысячи глаз не выражает ровным счетом ничего. Но она бы солгала – а ведь ангелы не лгут – если бы сказала, что никогда, в бесконечном течении безвременья, ей не хочется закрыть глаза. Она редко спускается в Сад, который сейчас с такой любовью создают ангелы, но стоит ей только покинуть свое привычное место у Небесного Престола – и голова наполняется бесконечными звуками Музыки Творения. Они переплетаются, сливаются, соединяются друг с другом, никогда не повторяясь, и ей кажется, что сама Суть звенит отражением, отголоском Музыки. Ариэль и Арариэль снова не поделили свои творения. Водяной вихрь повалил несколько деревьев и чуть не осушил озеро. Земля встревожена, говорит ей кто-то из ангелов, опустившийся на Стену, где она любит сидеть. Я знаю, отвечает Вельзевул, вслушиваясь в беспокойный сонм звуков, мечущийся в ее голове, словно вихрь. Она почти чувствует и ветер с мелкими водяными брызгами, и падающие в мягкую землю деревья, и помятые цветы на берегу. Пусть остальные поднимут упавшие деревья. Им еще долго расти. Позови кого-нибудь, чтобы оживить цветы. Скажи им, что они создали… Шторм. Шторм – новое слово, которое еще произнесут люди, на свой лад, но не меняя сути. Шторм – темнеет и рассекается грозой бархатное небо, рвется черная ткань, выплескивая на Землю злой ледяной дождь. Шторм – беснуется ветер, подхватывая острые, как осколки брызги, и бросается на крошечный островок жизни среди бесконечного моря. Вельзевул слышит крики – они куда острее, чем Музыка, громче, в них меньше Творения, но они будут звучать в мире, когда замолчат творившие его. Островок-корабль переворачивается от ветра, и Вельзевул затапливает черное, незнакомое, несуществующее в Саду чувство. Она вздрагивает, чуть не падая со Стены. Все обрывается, остаются только встревоженные глаза, глядящие на нее. Шторм, повторяет слово ангел, чья суть – мерцающее серебро и рыжие сполохи, и в ее устах оно звучит совсем иначе. Сладость свободы. Упоенный бег, полет, словно прыгаешь с облаков и несешься наперегонки с ветром. Вельзевул кивает. Я скажу им. Она исчезает так же легко, как и появилась, одним коротким бликом – упасть со Стены. Вельзевул не хочет смотреть ей вслед, но смотрит, как смотрит на все, что случается. Серафимов здесь опасаются. С серафимами здесь не заговаривают лишний раз – она достаточно бесстрашная, чтобы просто оказаться рядом, и это, пожалуй, предел. Другие ангелы не решаются даже на это. Другие ангелы понимают, что она и без того все знает. Другие ангелы… Почти все, но в этом «почти» ее надежда, крошечная искорка, дающая жизнь всей ее Сути. Вельзевул утомленно закрывает два глаза – но тысячи других глаз, охвативших ее суть, остаются открытыми, а значит, в этом нет смысла. *** Значит, ты видишь… мир Грядущий? осторожно спрашивает Гавриил, спустившийся к ней с Неба. Она видит остатки звездной пыли на его крыльях и на его руках. Она слышит Музыку взрывающихся и зарождающихся созвездий – сегодня, наверное, он сотворил целую туманность, оттого он приносит запах ночной свежести, неуловимо обещающий грозу. Наверное, соглашается она, позволяя ему переплести пальцы со своими. В ее ладонях – тоже глаза, и звездная пыль остается на ресницах, чтобы тут же сорваться, обратившись в крошечных бабочек. Музыка Творения переплетается в них, и это сильнее и правильнее, чем обычные прикосновения. Но Вельзевул больше ценит не Музыку. И какой он? спустя недолгое молчание интересуется архангел. Серафим подавляет усмешку. Я не знаю... Там много цветов? Гавриил ловит ее в свои руки, притягивая к себе, и смеется, и его смех так чудесно дробится вместе со звоном ближайшего ручья, вместе с шелестом дерева, под которым они сидят, что Вельзевул и сама начинает улыбаться. И твоих бабочек? Там уже есть люди, о которых все говорят, они собирают цветы в венки, они смотрят по ночам на звезды? Там много Любви? Улыбка гаснет, и Вельзевул медленно качает головой. Она не может ответить ни на один вопрос – видения столь же отчетливы, сколь и беспорядочны. Она видит бескрайние пустыни, она слышит плач, похожий на крик, она видит, как падают, обращаясь солью и пеплом города. Она видит красные слезы, расчертившие лица, лица, неуловимо знакомые и совершенно чужие. Она слышит резкие, грубые слова, так непохожие на нежную мысль, которыми они общаются здесь. Вельзевул смотрит в лицо Гавриилу, который ждет от нее ответа. Его глаза сияют лиловым, как сумерки, в которых он поет звезды, он наверняка ждет момента, когда тысячи глаз смогут вглядываться в небо, силясь прочитать Слово Божье, над которым он так упорно трудится. Над которым и ради которого они все трудятся. Да, тихо отвечает она. Да, там бесконечно много Любви, куда больше, чем мы могли сотворить. Она старается не думать о том, что рождает ложь. В конце концов, это просто видения, они могут не оказаться правдой, быть просто кошмаром, быть просто предостережением… Гавриил стирает с ее лица золотые слезы, которые заполняют все ее глаза. Звездная пыль перемешивается с золотом. Так рождаются сверхновые. Если так, то почему ты плачешь? Вельзевул улыбается ему снова, и от ее улыбки тянутся крошечные золотые трещины-слезы. От счастья. *** Огромная башня угрожающе качается на невидимом никому ветру. Конечно, ветер не может покачнуть камень, но сомнения могут покачнуть веру, и поэтому башня хрупче, чем тонкий тростник под штормовым ветром. Тысячи голосов сливаются в один, но в них нет единой гармонии и единого звука – а потому они дробятся на тысячи отдельных и врезаются в голову, как слишком тесный железный венец. Суматоха врезается в стройные линии улиц и площадей, превращая все в бесконечный хаос, бесконечный поток… Хочется раскрыть крылья и обнять этот мир, до самого края Небес, заставить замолчать хоть на мгновение, принести в Музыку ноты изначального спокойствия… Но нет ни крыльев, ни голоса, ни Музыки, и небо молчит, отражая бесконечное эхо чужих голосов. Огромная башня качается и рушится, рушится, рушится, по кирпичику, по пыльному облачку, рушится, незаметная никому, обреченная стать молчаливым призраком своей оболочки. Незнакомая, непривычная Музыка заполняет мир чернотой, и так звучит нечто, противоположное Созиданию. Так звучит разрушение. Разрушение затапливает глаза Вельзевул чернотой и едким дымом, и она пытается из него вырваться, бессмысленно взмахивая руками, как крыльями. Что ты видела? спрашивает Гавриил, крепко держащий ее беспокойную Суть в своих руках. Она поднимает на него тысячи глаз, и в глазах дрожит живое золото. Башню, выговаривает она наконец. Вокруг снова Сад, и снова крошечные цветы, ластящиеся к рукам, и нежность ветра, и отзвуки знакомых мелодий, доносящихся отовсюду. Я видела, как люди строят башню, чтобы достичь Неба. Я видела, как они говорят. В их речах хаос и смятение… Гавриил держит ее в объятиях, пока она не успокаивается, не затихает, пока видение не отступает, став призраком. Сад – реален, и руки, удерживающие ее – реальны, и глаза, через которые выплескивается звездная ночь, глаза, которые смотрят на нее – реальны. Ты говорила, там много Любви, тихо произносит Гавриил. Вельзевул задумчиво кивает. Просто Любовь людей – совсем другая… Нам понадобится долго к ней привыкать. Гавриил гладит ее по волосам, оставляя в них маленькие сияющие звездочки. Они сложатся в венок, который растает, растреплется от одного прикосновения ветра, но сейчас они мерцают в ее золотых кудрях. Гавриил не знает ничего о людях, они – только частицы туманного грядущего, они – только разговоры тех, кто вправе слышать Слово Божье. Гавриил не знает ничего о башнях, о голосах и другой Музыке, о другой Любви. Он знает только Любовь, которую сейчас обнимает крыльями, и эта Любовь – основополагающая его Сути. Вельзевул зарывается в мягкие, белые перья огромных крыльев, на которых нет бесконечных глаз. В его объятиях она почти может перестать Видеть. Хотя бы ненадолго. *** Скажи, а в мире Грядущем… Там есть мы? спрашивает Гавриил, словно бы мимоходом. Вельзевул, только что рассказывающая ему очередное свое наваждение, осекается на полуслове, чтобы хотя бы осмыслить вопрос. Они сидят на самом краю Стены и смотрят в Сад. Прямо под ними расцветают нежно-белым яблоневые деревья, похожие на легкие облака. Вельзевул беспечно пожимает плечами, качая босой ногой. Конечно, отвечает она. Куда, ты думаешь, денется толпа ангелов? Нет, помедлив отвечает Гавриил. Никуда. Но там есть мы… с тобой? Мы вместе? Вельзевул поворачивает к нему голову, и его силуэт отражается сразу во всех тысячах прозрачно-голубых глаз. Она смеется, глядя, как он смущается своему неожиданному вопросу и отводит от нее взгляд, изучая длинные стрелы облаков. А ты бы хотел, чтобы мы были вместе? весело спрашивает она. Гавриил накрывает ее руку своей и улыбается своей привычной улыбкой. Вельзевул прижимается к его плечу. Она видит других ангелов и даже узнает их. Она знает, что в мире Грядущем есть многие из них, есть она сама, но в ее видениях она ни разу не встречала Гавриила. Не было белых крыльев, в которые она так любит кутаться, огромных, мягких, не было лиловых глаз и росчерков звездной пыли, которые он оставляет, куда бы ни шел. Улыбка гаснет, и Гавриил это даже не видит – но чувствует, поэтому в его Сути сейчас столько немого вопроса. Я хотел бы остаться с тобой навсегда, серьезно отвечает он, и его белое крыло обнимает ее за плечи. От него пахнет надвигающейся грозой и Вельзевул с наслаждением ныряет в это облако, позволяя себе спрятаться под крыльями. Гавриил всегда рядом – она рассказывает свои видения только ему, и только у него в объятиях она может отличить их реальности, отогнать страх, поселившийся где-то в самом ее сердце. Гавриил не осуждает ее, только задает вопросы, только целует ее в макушку, оставляя ощущение покоя и защищенности. Больше она никому не решается рассказывать – Великая наверняка знает, зачем сотворила серафимов, и в чужих сотнях глаз Вельзевул порой видит нечто, до боли знакомое. Может быть, с ними она могла бы поговорить, составить полную картину, разобраться, есть ли в этом что-то реальное… Но она просто сидит, пряча глаза от чего-то, что неизмеримо больше ее самой. И в этом у нее есть только Гавриил, который совершенно точно настоящий. И мы будем, произносит она, с нежностью касаясь его крыльев. Я не все вижу, но это я знаю. Она отчаянно хочет это знать. *** Слезы серафима – это слезы всего мира. Золото, вытекающее из глаз, становится почти настоящим – оно твердеет, превращая Вельзевул в кусок камня, оставляя от нее только мечущуюся Суть, которая не может перестать болеть и кровоточить божественным ихором. Она видела так многое – что грядет, что было, что происходит сейчас. Они все видели так много, почему не успели ничего сделать? Как так получилось, что любимый сын Великой восстал против нее же? Как так получилось, что Небеса разверзлись, и многим из них больше не стало места среди своих же братьев? Как получилось так, что она оказалась по нужную сторону, а тот, кто защищал и оберегал ее столько времени – по другую? Когда он успел прислушаться к опасным словам, когда он успел так отдалиться, почему она, погруженная в свои видения, ничего не заметила? Давно отгорел призрак пламени, в который срывались и падали мятежные ангелы. Сад замер, затих, наполнился скорбью и слезами. Вельзевул тоже плакала, опустившись в мягкий ковер из белых цветов, что даже не промялись под ней, плакала, пока у нее не кончились слезы. Дитя Мое, ты скорбишь об Отступившихся? Они были нашими братьями… Мы все любили их, и я тоже любила их, Господи, честно отвечает Вельзевул, закрывая исчерченное золотыми дорожками лицо. И Я любила их, дитя. Я люблю каждого из вас, и Мне больно слышать ваши слезы. Я знаю, как исцелить их. Сладкий запах белых цветов становится почти невыносимым, заглушая собой все чувства. Вельзевул хочет что-то ответить, но тело становится неожиданно тяжелым, тянет ее к земле, и сотни глаз, один за одним, начинают медленно закрываться, словно бы кто-то положил на них ладонь. Спите, дети Мои. Отдохните от своих трудов, позвольте вашим сердцам исцелиться. Нет никакого созидания в тоске и боли, нет нужды горевать о тех, чье имя навсегда вычеркнуто. Спите, дети Мои… Вельзевул наконец может закрыть глаза и погрузиться в черноту сна без сновидений. Никто не говорит и не поет в ее снах, нет ни шторма, ни сияющей луны, ни новой Музыки, ни привычной. По всему Саду засыпают на ковре из белых цветов ангелы, укрытые собственными крыльями, и вся Музыка мира поет им бесконечно долгую, печальную колыбельную, навсегда вычеркивая из целого мира имена тех, кто отныне не будет стоять среди них. Спите, а проснувшись – забудьте тех, о ком плакали, исцелите свои сердца, но никогда не забывайте о том, что никто не посмеет восстать против Меня. Спите, любимые дети, вы забудете – а Мне всегда помнить тех, кого я не защитила, кто обжегся о Пламя Любви, посчитав, что может принять его в свои руки. Спите… Когда Вельзевул просыпается, она с удивлением касается оставшихся на ее лице золотых пятен. Она о ком-то плакала? Но о ком можно плакать в Саду, где нет ни боли, ни страха, только юный, чистый, еще даже неоконченный мир? О том предательстве, что совершили мятежные ангелы? Но она с трудом может вспомнить их лица. Легкий ветер касается ее волос, и с них осыпаются белые искры, становящиеся веселыми маленькими бабочками. Вельзевул смеется им, и включается в их игру, раскрашивая каждую собственным узором из маленьких пятнышек, чтобы потом позволить им разлететься по поляне. У нее есть работа поважнее, чем грустить о том, чего она даже не застала и о тех, кого даже не узнала. *** Вельзевул поджимает губы, глядя в подернутые черной пеленой глаза демона. Неужели нельзя спокойно выбраться в человеческий мир, чтобы здесь тебя не ожидала странная засада? На что он вообще надеялся, поймать и притащить в Ад серафима? Стоящий перед ней не выглядит угрожающе. Растерянно, слегка огорченно – интересно, почему? сорвался очередной заговор? – но не угрожающе. Черный строгий костюм с какими-то неясными значками на лацканах пиджака. Темные волосы, в которых то ли пыль, то ли проседь, то ли пепел. Усталая расслабленность во всей манере – в манере стоять, взмахивать рукой в приветствии, в смазанной улыбке. - Что тебе нужно, демон? – холодно интересуется Вельзевул. Стоять под ледяным ветром в туфлях на каблуках ей не слишком-то нравится. Если у него есть какие-то дела, он вполне может перенести их на потом. Желательно на то «потом», которого никогда не случится. - Какие мы стали злые, - демон улыбается и делает к ней шаг. Вельзевул отступает – быстро, но не поспешно. – Поговорить хотел. Былое вспомнить. Мне сказали, что ты на Земле, вот я и пришел. Вельзевул одергивает бежевое пальто, слишком тонкое для этой погоды. Лучше бы она и дальше оставалась на Небесах. - Нам нечего вспоминать. У нас нет ни одной темы для разговоров. Не знаю, зачем ты меня выслеживал, но лучше бы тебе этим не заниматься. Или ты думаешь, что серафимов так легко одолеть? Что-то в нем неправильно. Что-то неправильно в самой Вельзевул, что-то неприятно царапает ее изнутри, словно осколок стекла, поселившийся в Сути, но что – она не знает. - Эй, ты что? Это же я. Гавриил, - он удивленно разводит руками. – Я не сражаться пришел. Гавриил. Имя взрывается короткой болью в висках, и тут же отступает. Вельзевул медленно качает головой. - Странное имя для демона, - отмечает она. – И я должна быть впечатлена? - Хотелось бы, - невеселая усмешка. – Это не имя для демона. Но это имя под которым ты меня знала. Вельзевул удивленно приподнимает брови. Ветер пробирается ей под пальто и заставляет онеметь пальцы. Она не хочет здесь задерживаться ради этого разговора. - Я тебя не знаю, - холодно бросает она и разворачивается, чтобы уйти. Кожей она долго чувствует направленный ей в спину удивленный взгляд. От этого взгляда почему-то начинают саднить глаза, как от соленой воды, и что-то тоскливо сжимается в сердце. Этот взгляд она никак не может перехватить своей тысячей глаз, чтобы узнать, каким он отразится в них. Гавриил растерянно смотрит ей вслед, не собираясь догонять. Конечно, он демон, он заслужил презрительное отношение со стороны ангелов, даже со стороны этого ангела, но она вела себя так, словно бы никогда его не видела. С ненавистью смириться было бы куда проще. *** - Значит, вот, что сделала наша милосердная Мать, - задумчиво тянет появившийся из ниоткуда демон. Вельзевул вздрагивает и отшатывается – она сидит в номере какой-то человеческой гостиницы, ожидая утра, и уж никак не ожидает, что к ней явится демон. Как он вообще сюда попал? Неужели стоило освятить помещение? – Интересно. Эффективно. Но такого больше ожидаешь… знаешь, от наших. За окном клубится ночь, такая же черная и непроглядная, как тот, кто стоит перед ней. Вельзевул отворачивается, но все равно его видит. Как видит человеческий мир и всех людей. Как видит все, что творится на Земле и на Небе. Пусть ее глаза больше не видны в этом теле, они никуда не исчезли. Но видеть этого… Гавриила ей не слишком хотелось. - Что тебе нужно от меня? – устало интересуется она. - Поговорить, - демон садится в кресло, как в собственное, и материализует из ниоткуда зажженную сигарету. Вельзевул демонстративно морщится, и гасит ее щелчком пальцев. Новой не появляется. - Нам не о чем говорить, - она невольно выпрямляется. - Помнишь, в Саду, ты могла видеть что-то, чего еще не существует? – игнорируя ее, продолжает демон. – Людей, пока они еще не пришли. Города, которых они еще не построили. Неужели ты никогда не видела того, к чему мы придем? Вельзевул сжимает пальцы в замок, оставаясь внешне спокойной. О своих видениях она не любит вспоминать – в последнее время они истаяли, смазались, стали куда меньше появляться. - Я ведь спрашивал у тебя. Спрашивал, будем ли мы вместе. Видишь ли ты меня. Ты и вправду не видела? Или, может быть, ты первой изобрела ложь? – в его голосе странное отчаяние, то самое, на которое хочется ответить прикосновением умиротворяющей святости, то самое, с каким люди падают на колени в храме, и ощущают легкое прикосновение ангельского крыла. - О чем ты вообще? – Вельзевул непонимающе поводит плечами. - О чем я? Может быть, ты сама ответишь на этот вопрос? – демон коротко усмехается. – Или твои глаза здорово запылились за это время? Или тебе приказано забыть и не вспоминать? В этом смысле мы куда счастливее. Я все помню. Я помню башню – это оказалась Вавилонская башня, надо же, и я там был, среди смертных. Я думал, ты придешь посмотреть. Вельзевул мотает головой, словно надеясь его не слушать. Она помнит видение башни – видение, испугавшее ее – но откуда его знать демону? - Я ее видела, - зачем-то отвечает она. – С Небес. Этого достаточно. - Правда? А тебе не кажется, всевидящая, что ты что-то пропустила? Что-то, на что тебе пришлось… закрыть глаза? Вельзевул раздраженно вздыхает. Если бы она могла закрыть глаза и не видеть чего-то, она была бы этому счастлива. - Довольно, - она резко встает. – Я ухожу. Она уже собирается и вправду исчезнуть, раствориться в золотом облаке света, но Гавриил, вскочивший вместе с ней, неожиданно хватает ее за ладонь. Никогда не закрывающийся глаз серафима заглядывает в его Суть, и Вельзевул накрывает волна черного дыма, в котором пахнет гарью и пожаром. «Я хотел бы остаться с тобой навсегда». У нее столько нежности в руках и столько страха в глазах. Хочется немедленно укрыть ее крыльями от всего, спрятать, как редчайший цветок. Но цветок погибнет без света, без живительного неба, без хрустальной воды. «Ты говорила, там много Любви». Он может только раз за разом раскрывать крылья, пряча ее глаза среди собственных перьев, чтобы подарить ей минуту успокоения. Он может приносить ей осколки звезд и облака звездной пыли, может говорить с ней и слушать ее. Они уверены, что так будет всегда – когда поют, взявшись за руки, когда, смеясь, ищут друг друга в юной рощице среди деревьев, и она неизменно выигрывает, когда он берет ее лицо в ладони, и когда в ее глазах отражается Небо. Этих воспоминаний осталось так мало, но они – единственное, что Падение не тронуло, не обезобразило в его Сути. Единственное, что позволило ему сохранить свое имя. - Гавриил, - выдыхает она, приходя в себя. Демон держит ее, рухнувшую на подломившихся ногах в объятиях, и Вельзевул чувствует слезы на своих щеках. Золотые слезы, которых когда-то остались полосками на ее лице, полосками, похожие на трещины. Вельзевул не может перестать плакать, вцепившись в него. Гавриил по привычке раскрывает крылья, но они обдают их обоих облаком сажи, от которого Вельзевул мгновенно начинает кашлять. Музыка колыбельной, крепко оплетавшая ее разум, как цепь, трещит и ломается, пока серафим захлебывается в рыданиях. Гавриил может просто держать ее – как держал раньше. От его прикосновений на ее волосах остается черный пепел.