не надо меня прощать, я не раскаиваюсь.

/ Шах, шах, Падишах — твой дворец прекрасен! Зеркала отражают мрамор, а на сердце рана. Шах, шах, Падишах, как роскошны одежды; На столах угощений сколько, а на сердце горько. / Дайсукэ берет его под руку и тащит, как маленького ребенка, в самый богато населенный магазинами с самыми брендовыми марками одежды район Токио. Его броуги стучат каблуками по мостовой с таким высокомерием и презрением к простым смертным, словно их хозяин уверен, что даже дорожная пыль пред ним должна расступаться и с уважением расшаркиваться. Прохожие обходят их по дуге, видимо, опасаясь выражения лица с которым Дайсукэ тянет детектива вперёд. Этот нерадивый человек нагрянул к нему в шесть утра без предупреждения и, пройдя в его однокомнатную квартиру, с омерзением скривил свое холеное, аристократически бледное лицо. Да, Хару знал, что живёт мягко говоря не богато, зато честно и по совести, поэтому ничуть не стеснялся разрухи, царящей в его квартире, еды быстрого питания и старых, зато аккуратно сложенных вещей. Но Дайсукэ было на него, честно, плевать с высоты собственной Эйфелевой башни. Он походил, поцокал каблуками по потрескавшейся плитке, заглянул в шкаф, критически осмотрев содержимое, и, видимо, пришел к каким-то своим неутешительным выводам. — Собирайся. — Сейчас шесть утра и у меня выходной, поэтому иди нахуй из моей квартиры, будь добр, — Хару попытался поймать наглого миллиардера за плечо, но тот увернулся, чуть не врезавшись в кухонный стол. Ладно, квартира была очень маленькая, но планировка удобная, так что… Эх, кому он врёт. — Помнишь тот раз, когда из-за меня тебе пришлось искупаться? Так вот это извинения, а не подкуп. Нашел предлог всё-таки. Додумался. Один раз этот недогений в присутствии всего отдела, смотря глаза в глаза, оттянув его штаны, засунул туда пачку денег и, развернувшись на каблуках, спокойно удалился царственной походкой. Только шок со стороны детектива спасли того от рукоприкладства. После подобного выкрутаса Хару ещё неделю от своих бегал, которые до сих пор смотрят на него со сложными лицами. Поэтому каждый раз, когда Дайсукэ попадался в поле его зрения, честный детектив был готов к низкому старту и позорному бегству на длинную дистанцию. А потом все его спрашивают, что он такой нервный? С такими коллегами с ума сойти дело пяти минут. За какие грехи ему все это? Взяток он не берет, с соседями здоровается, бабушек через дорогу переводит, никому (почти, но ради дела) не грубит, с начальством не ругается, у детей конфеты не отбирает, кошек с деревьев снимает и вообще очень хорошо себя ведёт. Так в чём проблема? В чем гребанная проблема, а? Хару казалось, что Дайсукэ ему на что-то намекал, но, так как последний ни на каком языке, кроме языка денег говорить не умел, детектив ходил в раздумьях уже третью из четырех недель знакомства. В первую он просто пытался успокоиться и не набить Дайсукэ его красивое лицо после каждого «сколько». Последний смотрел на него с максимальным непониманием в глазах и даже с некой обидой. Его впервые отвергли, но останавливаться и отпускать Хару с миром он явно не собирался: воспринявший все происходящее, как издевательство и объявление кровной войны, Дайсукэ стал наседать ещё усерднее. Он порывался платить буквально за все, ходил за Като двадцать четыре часа в день и остался бы жить в его квартире, если бы не вид этой квартиры. Состояние дома, в котором жил Хару, привело Дайсукэ в священный ужас. Като все ждал, когда тот за сердце хвататься начнет и имитировать предсмертные судороги. В общем — нашла коса на камень. Один упёртый на другого не менее упёртого, но и к тому же упоротого, которому море по колено и космос перед глазами, креветки на завтрак и креветки на обед, реки денег и все такое. Вот так они и оказались в Гинзе напротив вывески магазина Дольче Габбана. После увиденного Хару стал сопротивляться с двойным усилием, но Дайсукэ вцепился в него намертво и даже ногой вокруг талии обхватил. Глаза миллиардера горели безумным азартом. — Я отказываюсь. У меня есть нормальная одежда, — задушенно промычал Хару, пытавшийся расцепить неплохой такой захват чужих, на первый взгляд совсем не сильных, рук. Руки не поддавались. Дайсукэ тоже. Охранник брендового магазина смотрит на них через стекло, как на умалишенных, но с живым интересом, и Като с ним полностью согласен — их пора сдавать добрым дядям в белых халатах, но Дайсукэ все равно первый на очереди. Его навязчивая идея стала переходить в обсессию. Хару почти чувствовал вину; он немного поломал мировоззрение человеку, не понимающему, что такое молоко по акции, и ничего не смыслящему в скидках. — Это подарок в честь месяца знакомства, — это, видимо, был последний аргумент в запасе Дайсукэ, в противном случае, если не подействует, он, кажется, собирался тащить его дальше силой. — Мои люди уже выкидывают твои старые тряпки. — Это надругательство над частной собственностью!  — Твой стиль жизни надругательство над хорошим вкусом и чувством прекрасного! — Я подам на тебя в суд! — Попробуй. К тому же, я готов сейчас все возместить. Ты — мой напарник, поэтому я не могу позволить тебе расхаживать в этом тряпье, — победная улыбка озарила лицо Дайсукэ, и Като, перестав сопротивляться, осел на асфальт. Его победили — нагло и бестактно. Рядом с лицом появилась рука в черной перчатке и поманила к себе — наверх, к магазину с кричаще дорогой вывеской. Като мстительно дёрнул за длинные пальцы, и их обладатель, неожидав такого подвоха, приземлился к нему на колени. Черная бровь взметнулась вверх, вопрошая. В глазах напротив не было даже капли раскаяния, даже чертового миллиграмма, а только твердая уверенность в законности своих действий. Дайсукэ, извернувшись и воспользовавшись своим положением, зафиксировал его ноги между своих, не позволяя сбежать. Чужие лодыжки замком сцепились у Хару за спиной. Като видит, как блестит зажим для галстука, а над белым воротником проступает острый кадык, поднимает глаза наверх, сталкиваясь с хитрым прищуром, и непроизвольно сглатывает. О, чёрт. — Пошли, пошли. У нас после покупок обед в ресторане. Должен же я привить тебе хороший вкус, если родители этим не занимались. Господи, этого человека уже ничего не исправит, даже могила.