Горящее сердце

Кацки закрыл дверь в свою комнату, навалившись на нее всем телом. Расстояние между ними уже вызывало жжение. Он схватился за грудь. Интересно, как долго гордость будет удерживать его от того, чтобы попросить Тодороки не уходить. Останься тот — и Кацки наконец сможет выспаться. В груди — всепожирающее пламя. Каждый удар сердца отдается болью во всем теле, и кажется, что с каждым вдохом он вдыхает огонь. Кацки сполз на пол. Впереди — еще одна долгая бессонная ночь.

***

Не то чтоб он жить не мог без двумордого ублюдка. Кацки не какая-нибудь истеричка и не прилипала, чтобы говорить, мол, даже несколько минут разлуки причиняют страдания. Ебать-копать, они с Тодороки не какая-нибудь парочка. Происходящее — не дурацкий ромком, он — не жалкий главгерой, который жить не может, если зазноба отходит от него дальше, чем на пару шагов. Их с Тодороки и друзьями назвать нельзя. Кацки прекрасно может обойтись и без него. Просто из-за дурацкой причуды у Кацки сносит крышу — болит и ноет в груди каждый раз, стоит Тодороки скрыться из поля зрения. Эта гребаная причуда портит ему жизнь и заставляет зависеть от Тодороки, превращая в жалкого героя своего не совсем ромкома. Началось все с неделю назад. Сражаясь со злодеем, они с двумордым оказались рядом. Кацки понятия не имел, почему так всегда случается. Обычно события разворачиваются следующим образом: Тодороки говорит, чтобы Кацки не бросался на злодея сломя голову. Кацки показывает ему средний палец и делает прямо противоположное. Следовать приказам — не его профиль. Обычно все заканчивается примерно так: Тодороки отчитывает Кацки за ослиное упрямство. Кацки презрительно фыркает — мол, раз дело выгорело, то он все сделал правильно. В тот раз получилось не как обычно. Начнем с того, что злодей попал — в Кацки вонзилась острая стрела. Место удара обдало жаром. Кацки схватился за грудь, но коснулся лишь гладкой кожи. Он ждал боли, но боль не приходила. Остальным жертвам этого злодея повезло куда меньше. Несмотря на возражения Кацки, Тодороки выдернул его из сражения, тем самым давая злодею улизнуть. — Ты точно в порядке? — спросил Тодороки, внимательно к нему приглядываясь. Можно подумать, Кацки удалось бы притвориться — остальные жертвы даже на ногах не держались. — Хватит меня лапать, — рявкнул Кацки и оттолкнул ощупывающие его руки. — Я в порядке. Ничего не болит. Видимо, мне фортануло. Но Тодороки — и что ему неймется? — все равно заставил парамедиков его осмотреть. Как Кацки и ожидал, сканограмма показала: абсолютно здоров. Но, судя по всему, он — медицинская загадка. Детективы не понимали, почему, в отличие от остальных, Кацки не пострадал. Они сказали, что того чувака зовут Сгоревшее сердце — отстойное прозвище, если спросить Кацки. Стоит его стреле попасть в цель, как жертву охватывает обжигающая боль. Но пока о причуде этого злодея известно слишком мало — он появился совсем недавно. Айзава велел Кацки отлежаться денек — на всякий пожарный. Кацки неохотно согласился, просто чтобы от него отвязались. Боль появилась позже, тогда, когда Кацки наконец остался один. До общаги он не добрался — едва осилил полдороги. Дыхание сбилось, перед глазами все расплылось. Ага. Ладно. Может быть, прозвище «сгоревшее сердце» тому чуваку даже подходит. Казалось, будто под ребрами пылал огонь. Кацки схватился за грудь и крепко зажмурился. На лбу выступила испарина. Боль не проходила. И не притуплялась, только нарастала — пока Кацки не рухнул на землю. До него будто сквозь толщу воды донеслись обеспокоенные крики; кто-то протянул к нему руки. Но для него существовала только боль. Потом Кацки вырубился, чувствуя, что горит. В ушах стучала кровь — громко, неистово.

***

Очнулся он в больничном крыле. Айзава сердито глядел на него красными от недосыпа глазами, Тодороки стоял на другом конце палаты, сложив руки на груди. — Ты не в порядке, — сказал он, когда Кацки открыл глаза. — Да пошел ты. В порядке я.

***

Когда Исцеляющая девочка проверила его сердце, оно было целым и невредимым. Даже не болело. Жжение казалось фантомной болью, которую легко можно было игнорировать. А через некоторое время и воспоминания о боли исчезли. Исцеляющая девочка заключила, что с Кацки все в порядке и выписала его в тот же день. В общагу они пошли вместе с Тодороки, который то и дело бросал на Кацки косые взгляды, когда думал, что тот не видит. «Кретин». Прямой, как палка, ни грамма хитрости. Кацки так ему и сказал. — Кончай вокруг меня круги наворачивать. Все и правда прошло. Что бы тот хрен ни сделал, все прошло. Тодороки хмыкнул — похоже, Кацки его не убедил. — Я серьезно. Я сейчас спать. — Тодороки нахмурился, и Кацки ткнул его пальцем в грудь. — Если ты потащишься за мной, прикончу нахрен. Тодороки не потащился за ним, а только пробормотал: «Спокойной ночи». Кацки в ответ только зыркнул. Все с ним просто прекрасно. Он нажал на кнопку вызова лифта. Сердце тянуло, но Кацки списал все на фантомные боли, оставшиеся с последнего приступа. Подъем прошел безболезненно, и Кацки решил было, что все закончилось. Но каждый следующий удар сердца отдавался звенящей болью, которая говорила: рано радуешься. Глупо было думать, что он вышел сухим из воды, особенно учитывая, что остальные жертвы после той сраной причуды валялись в бессознанке. Добравшись до комнаты, Кацки рухнул на кровать и стиснул зубы. И совсем скоро его захлестнуло первой волной обжигающего пламени. Ох. Ох, блядь. Кацки свернулся клубком, схватившись за грудь и глотая ртом воздух. Что ж. Может, он не совсем в порядке.

***

Кажется, в какой-то момент он отрубился. Спасибо мешанине из боли и усталости. Очнулся уже утром. Боль — она никуда не делась. Увидев время, которое показывали стоящие на прикроватной тумбочке часы, Кацки сел, но тут же вспомнил, что Айзава велел денек отдохнуть. Он упал обратно на кровать и в голос застонал — теперь он знал, что общага опустела. Боль ничуть не ослабла, и, кажется, даже усилилась. Кацки не знал, сколько пролежал, корчась в агонии. Грудь словно наполнило лавой — от каждого вдоха голова шла кругом. Кацки снова вырубился. К тому времени, как очнулся, взмокший и ничего не соображающий, в общаге уже раздавались голоса. Остальные вернулись. Видимо, он был в отключке несколько часов. Боль, наконец, утихла. Одну-две минуты Кацки не двигался, пытаясь отдышаться и наслаждаясь прояснившейся головой. Дышать стало легко. Потом он умылся и направился вниз по лестнице. Его тут же окружили. Впрочем, Кацки умело скрыл последствия тяжкой ночи. Поэтому никто ничего не заподозрил. Само пройдет. Он чувствовал себя куда лучше, а значит, со временем боль пройдет окончательно. Просто нужно немного потерпеть.

***

Кацки начал подозревать, что причуда действует только по ночам. Стоило добраться до своей комнаты, как сердце уже бешено колотилось в ушах. Казалось, что он горит. По венам будто тек огонь, из-за чего аж слезы на глазах выступали. И так — всю неделю. «Все в порядке, — твердил он себе сквозь стиснутые зубы. — Я в порядке, в порядке. Скоро все закончится…» Но «скоро» оно не заканчивалось. Кацки либо мучился всю ночь, либо проваливался в забытье, слишком уставший, чтобы цепляться за реальность. По утрам он чувствовал себя хреново — от такого «отдыха» все болело и настроение было ни к черту. Кацки даже начал подумывать о том, чтобы рассказать о происходящем. Но что окружающие могут сделать? Злодей пока не пойман. Про-герои ищут его, но он уже дважды ускользал. Его причуда, как ни тяжело признавать, дохрена сильная. До Кацки она никогда не давала осечек, но даже так, она причиняла достаточно боли и мешала спать по ночам. Но остальные чувствовали боль постоянно. У Кацки, по крайней мере, днем есть передышка. Он не знал, почему, но уже перестал пытаться найти в этом хоть какой-то смысл и просто радовался, что днем может нормально функционировать. Рано или поздно боль пройдет сама по себе. Не может не. Рано или поздно все проходит.

***

Однажды огонь охватил его днем. Кацки помнил, как это было. Вот он сидит в классе, все как обычно, и смотрит на доску. Тодороки спросил, можно ли выйти. Айзава разрешил и продолжил рассказывать о дробях. А потом в груди разгорелся пожар. Кацки охнул и зажал себе рот ладонью. Боль была адская, но Кацки не хотел этого показывать. Он заставил себя опустить руку, заставил себя взять карандаш. Цифры на доске были размыты — он нихрена не видел. Нацарапал какую-то ахинею, из-за пульсирующей боли за глазами не разбирая даже собственного почерка. Легкие горели. Он потерял ощущение времени. Он не знает, сколько варился в своем персональном аду, но все закончилось так же внезапно, как и началось. Двумордый вернулся в класс, и Кацки будто ледяной водой облили — пламя в груди тут же потухло. Следующий вдох получился судорожным. Но зато безболезненным. Что... Какого хрена? Кацки сложил два и два и, как теперь ни старался, не мог отделаться от мысли... А возможно ли?.. А возможно ли, что все происходит с ним из-за... Тодороки?

***

Кацки не в первый раз спросил мирозданье: «Почему он?». Почему, мать его, всегда он? Кацки бы хотел найти происходящему другое объяснение — любое другое объяснение — но теперь, когда он прозрел, все было пиздец как очевидно. Тодороки выходит за дверь и скрывается из виду. Появляется боль. Тодороки возвращается, и его разноцветные глаза гасят бушующий в груди Кацки огонь. Боль исчезает. Закономерность очевидна — даже слишком. Кацки не мог притворяться, что ничего не заметил. Более того — сейчас, оглядываясь назад, Кацки понимал: все было очевидно с самого начала. Причуда не навредила ему только потому, что Тодороки был рядом. Боль появилась позже — тогда, когда они разошлись. Боль появилась тогда, когда Тодороки отправился на учебу, а Кацки остался в общаге. Боль появлялась каждую ночь, когда Кацки и Тодороки расходились по комнатам. А вот днем они обычно находились рядом, поэтому ее почти никогда не было. Стоило Тодороки скрыться из виду, как сердце вело себя совершенно по-дурацки: огонь ярился, словно закатывая истерику и требуя, чтобы Тодороки вернулся. Кацки не знал, как это понимать. С остальными жертвами ничего такого не было — ни у кого из них боль не исчезала. У них она длилась и длилась. Почему с Кацки все иначе? Потому, что причуда Тодороки — «Лед и пламя»? Звучит, конечно, бредово, но, может, его льда было достаточно, чтобы остудить сердце Кацки? Или потому, что Тодороки был с Кацки и видел, как все случилось? Или потому, что сердцу Кацки нужен Тодороки? Кацки тут же отбросил эту мысль. Не может такого быть. Не может быть, чтобы двумордый ублюдок был ему «нужен». В любом смысле этого слова. Кацки никто не нужен. И уж тем более ему не нужен Тодороки, мать его, Шото.

***

Мысль вцепиться в Тодороки и попросить остаться начинала казаться заманчивой — чертовски заманчивой. Особенно тогда, когда боль становилась нестерпимой. По ночам Кацки проклинал себя за то, что ложится рано, проклинал Тодороки за то… что тот спит в своей комнате, как любой нормальный человек. Почему Тодороки просто не останется в общей гостиной? Кацки смог бы находиться рядом, не признаваясь в своей уязвимости. Кацки смог бы наконец-то поспать, а не корчиться в агонии до отключки. Хотя бы разок. Кацки что, много хочет? Как-то вечером Кацки был в шаге от того, чтобы попросить. Он схватил Тодороки за футболку, пока тот не успел уйти. Желудок скрутило от страха. Он двигался чисто инстинктивно — не более. А теперь не знал, что делать дальше. Во взгляде Тодороки мелькнуло удивление. И беспокойство. — Бакуго? — позвал он. Кацки был готов сдаться. Его броня шла трещинами — вкрай истончившаяся, она была так измята, что уже на саму себя не походила. Кацки устал. Он разлепил губы, чтобы наконец — наконец! — сказать: «Не оставляй меня. Пожалуйста». Но не смог. Как трус, отпустил руку и проглотил готовые сорваться с губ слова. — Ты обещал завтра со мной… потренироваться, — сказал Кацки вместо того, чего на самом деле хотел сказать. — Не забудь. Тодороки ответил, что не забудет. Кацки толком и не слушал. Потому что в конечном итоге он все равно ушел. В конечном итоге ему было пиздец как больно, пока утром он не встретился с Тодороки. Вообще, Кацки не приставучий. Его вкрай бесило то, что из-за чужой причуды он стал таким липучкой. Бесило то, что он нуждался в близости Тодороки, нуждался в его внимании, как никогда раньше. Он был так жалок, что сам себя не узнавал. Света в этом тоннеле не было и не предвиделось.

***

Снова начались стажировки. Кацки невольно прислушался, когда Тодороки рассказывал одноклассникам о том, куда собирается. — Наверное, я снова пойду к отцу. У него самая сильная огненная причуда. Кацки опустил взгляд на форму, которую держал в руках. Он получил много приглашений — больше, чем в первый год. Приглашение от агентства Старателя было в их числе. Но неужели он совсем стыд потерял и выберет Старателя только потому, что к нему собирается Тодороки? — Бакуго, — позвал Тодороки, и Кацки обратился во внимание. — К кому ты пойдешь? Кацки сжал форму. Он не мог ответить. Если начистоту, то не окажись Кацки в этой кошмарной ситуации, он бы, скорее всего, выбрал именно Старателя. Но сейчас сделать это — все равно что признать поражение. — Давай со мной, — продолжил Тодороки, когда Кацки не ответил. — Если у тебя нет других планов. — И с чего ты взял, что я хочу снова торчать с тобой? — выплюнул Кацки, хоть и почувствовал, как напряжение в плечах чуть ослабло. А все из-за приглашения. Вот, опять. Этот идиот снова готов стать его напарником без реальных на то причин. Ведь они даже не друзья. Он опять посмотрел на форму. И — только из-за боли, которая появится от расстояния, — указал в первой строчке Старателя.

***

— Больше я не собираюсь тебе готовить, — заявил Кацки, когда Тодороки нагнал его. — Хорошо. — И даже если получится больше, то хрена с два я тебе что дам. — Хорошо. Что-то подсказывало, что Тодороки его не слушает. — Эй. В каких облаках ты витаешь? Тодороки кинул на него косой взгляд. — Ни в каких. Просто мы давно не виделись, и я... — С кем не… — начал было Кацки, но тут до него дошло и он оборвался на полуслове. Тодороки больше не живет со своим стариком — было бы странно, если бы они часто виделись. — Ну, не виделись, и что с того? Те же яйца, только в профиль. Тодороки задумался. — Считаешь, он не мог измениться? Кацки нахмурился, размышляя над вопросом. Он всегда считал Тодороки Энджи бесящим чванливым стариком. Это, Кацки был уверен, не изменилось. Но он понимал, что Тодороки говорит о другом. — Твоя мама все еще встречается с ним? — Да. Теперь еще чаще, чем раньше. — Тодороки рассеянно поправил лямку сумки на плече. Чувствуя себя неуютно, Кацки сунул руки в карманы. — Тогда она, наверное, думает, что он изменился. — Но я хочу знать, — Тодороки посмотрел Кацки в глаза, — что ты думаешь. Кацки сбился с шага. — Какая нафиг разница? — Хоть по тебе и не скажешь, но ты хорошо разбираешься в людях. — Кацки ощутил странную смесь гордости и обиды, как часто бывало, когда Тодороки делал ему такие сомнительные комплименты. — Знаю, ты выбрал его потому, что он — герой номер один. А если бы он им не был? — Какая нахрен разница? Что ни говори, а он номер один. Тодороки остановился, и Кацки — неохотно, с раздражением, зная, что не сможет уйти далеко, — повернулся к нему. — А если бы не был? Ты бы пошел к нему на стажировку? Подумав, Кацки мрачно признал: — Нет. Раньше — нет. — А сейчас? — Ну, я же здесь. — Потому что он — номер один. «Нет, придурок. Я выбрал его, потому что ты попросил. Выбрал потому, что его выбрал ты». — Будь дело только в рейтинге, я бы мог пойти, куда угодно. Тодороки заморгал, пытаясь осознать сказанное. Кацки потянул его за галстук, заставляя шагнуть вперед. — Давай уже в темпе вальса, а не то опоздаем. Поправив галстук, Тодороки нагнал его, и они зашагали плечом к плечу. И Кацки, хоть убей, не мог вспомнить, с каких пор он не был против.

***

Еще одна тяжелая ночь. Кацки лежал в темноте. Мокрая от пота челка липла ко лбу. Его болевой порог не повысился. Боль по-прежнему пожирала грудь, пока он не терял сознание. Это только сегодня. Обычно Кацки слишком устает и вырубается сразу. Эта ночь — одна из тех, когда сон обходит его стороной. Боль слишком сильная, чтобы можно было заглушить свои мысли. Он хотел, чтобы все закончилось. Он так устал. Действие причуды не стало ни чуточку слабее, хотя прошло уже столько времени, и у Кацки вот-вот поедет крыша. О чем он только думал? Такое нельзя переждать, такое нельзя игнорировать, ведь ответ у него под носом. Отчаяние заставило Кацки выбраться из кровати, добраться до двери и отправиться вдоль по коридору. Прижавшись лбом к холодной стальной двери лифта, он поднялся на этаж выше. Ноги сами привели его к комнате Тодороки. Он занес кулак, чтобы постучать. Тодороки был совсем близко, их разделяла лишь дверь, и Кацки чувствовал, что боль в груди утихает до тупого нытья. Вот как все просто. Совсем, мать его, просто. Только ничего не просто. Что ответить, когда Тодороки откроет дверь и спросит, какого хрена Кацки здесь забыл, да еще в такое время? Ведь обычно он ложится в восемь. Как объяснить, что находиться вдали — настоящая пытка? Что Тодороки способен унять боль в его сердце? Поразмыслив, Кацки опустил руку. Нет, он не сможет такого сказать. Кацки развернулся, но тут дверь распахнулась. Внутри все похолодело. Обернувшись через плечо, Кацки увидел Тодороки Шото. Его волосы были растрепаны, но глаза смотрели ясно и сосредоточенно, пусть он и проснулся только что. «Почему он? — в который раз подумал Кацки. — Почему именно он, а не кто-нибудь другой?» — Мне показалось, что я что-то услышал, — сказал Тодороки хриплым со сна голосом. Он оглядел Кацки, который застыл на месте, не в силах ступить ни шагу. Захотелось сбежать, пусть это было глупо и трусливо. Но где-то в глубине души крылось другое, еще более глупое и трусливое желание — броситься Тодороки в объятия, вцепиться в него и заставить навсегда погасить бушующее в нем пламя. Кацки знал, какой из вариантов хуже, но выбор от этого легче не становился. Поэтому он не мог сделать ни шага — Бакуго. Кацки глянул на него из-под челки. — Тебя мучает действие той причуды? Тодороки смотрел твердо и решительно. Терпеливо. Кацки открыл рот, но не смог заставить себя произнести ни звука. Скажи ему: «Да. Я не в норме. Ты мне нужен». Он не мог заставить себя выговорить эти слова. — Нет, — ответил Кацки. Его голос громом прозвучал в тишине. — Просто поднимался посидеть на крыше. — А-а. — Во взгляде Тодороки читался вопрос, но настаивать он не стал — знал, когда терпение Кацки на пределе. Это Кацки всегда в нем нравилось (если уж выбирать что-то одно, что Кацки в нем нравилось). Но конкретно сейчас хотелось, чтобы Тодороки задал свой вопрос, чтобы вытянул из него ответ, потому что сам он — упрямый дебил, который никогда в таком не признается. Но вместо этого Тодороки спросил: — Может, войдешь? Он пошире распахнул дверь в свою комнату. Кацки увидел помятый футон и тускло освещенный стол, заваленный бумагами. Предложение казалось заманчивым — настолько заманчивым, что у Кацки чуть не вырвалось: «Да». Но он вовремя себя остановил. — С хрена ли? — Мне тоже не спится. Поэтому я стал делать домашнее задание. Помощь бы мне не помешала. Ну что за лжец, а? Какая, мать его, помощь нужна пятому по успеваемости от третьего? Очевидно же — Тодороки догадывался, что Кацки не говорит всей правды. Черт. Как же это на него похоже — не обсуждать проблему, а попытаться по-своему помочь. Нельзя соглашаться, нельзя, опустив плечи, сдаться и зайти в комнату Тодороки. Нельзя показывать своей слабости. Иначе утром этот ублюдок станет вкрай невыносим, и так просто от него будет не отмахнуться. Но Кацки устал. Усталость просачивалась во все кости, и близость Тодороки — исходящие от его левой стороны тепло, а от правой — прохлада — была слишком заманчивой, чтобы отказываться. С последствиями он разберется утром. А сейчас — он сдался.

***

Той ночью Кацки заснул, глядя на тускло освещенный профиль Тодороки и на его сосредоточенно нахмуренные брови и слушая ровный стук своего сердца.

***

— Ничего? — настойчиво спросил он сквозь стиснутые зубы. — Ничего, — ответила Исцеляющая девочка. — Твое сердце в полнейшем порядке. — Но оно болит как пиздец, если рядом нет этого придурка… — Кацки захлопнул рот, но было поздно. Исцеляющая девочка выгнула седую бровь — она явно все слышала. И спросила, сложив руки на коленях: — Если рядом нет кого? Пути назад не было, и Кацки неохотно пробормотал: — Тодороки. — А? Повтори погромче. — Тодороки Шото, ясно? — Кацки почти перешел на ультразвук. — Со мной все в порядке, когда он рядом, но стоит ему отойти, и… внутри все горит! Что у того ушлепка за причуда хреновая? Исцеляющая девочка многозначительно промолчала. — Что?! Говори уже, старая карга! — Следи за языком, — фыркнула Исцеляющая девочка. Насупившись, Кацки потер грудь. Тодороки был неподалеку — ждал снаружи, как Кацки и попросил, но этого было недостаточно. Даже странно, что уговорить его держаться рядом оказалось так просто. Впрочем, они сейчас проводят вместе столько времени, что и пытаться не пришлось. И как он раньше этого не заметил? Смех, да и только. Они вместе ходили на уроки и до того, как случилась вся эта хрень. Обедали в одной компании. Кацки не помнил, когда это началось, но жаловаться сейчас не собирался. Сегодня ему пришлось наплести какую-то хрень о том, что у него мигрень, чтобы Тодороки подождал у двери, пока он будет говорить с Исцеляющей девочкой. Потом они пойдут в агентство Старателя. — В прошлый раз ты ни о чем таком не говорил. — Потому, что и сам ничего не знал. Недавно понял. Исцеляющая девочка молчала, разглядывая Кацки с крайне задумчивым видом. Пауза настолько затянулась, что Кацки стало не по себе. — Ну? — выпалил он. — Вы доктор или что? Дайте какое-нибудь обезболивающее, а то я спать по ночам не могу. В глазах Исцеляющей девочки промелькнул огонек, который Кацки определенно не понравился. — Ты прав. Так и надо сделать. — Она вытащила блокнот, что-то в нем нацарапала, вырвала лист и протянула Кацки. Тот выдернул лист с рецептом у нее из рук и скомкал в кулаке. Ну, наконец-то, не прошло и года. — Пока этого хватит. Но мне придется сообщить детективам о том, что ты мне рассказал. — С какого перепугу? — С такого, что больше ни у кого боль не проходила. То, что с тобой происходит, может быть ключом к разгадке, — сказала Исцеляющая девочка и потрепала Кацки по руке. — Отнеси рецепт к стойке. Будем надеяться, что скоро все уладится и ты сможешь поспать. Возвращайся, если боль станет сильнее. Кацки неохотно подчинился — пошел к стойке и протянул скомканный лист аптекарю. Та посмотрела на рецепт и приподняла бровь: — Прошу прощения, но у нас такого нет. — Какого хрена? Что вы за аптека такая, раз у вас даже обезболивающего нет? — Это не обезболивающее, — просто сказала аптекарь и с непроницаемым выражением вернула ему рецепт. Кацки выхватил его и посмотрел, что там написано. «Один Тодороки Шото, принимать по необходимости ежедневно, пока симптомы не исчезнут». Рецепт украшали смайлики и все такое. Взрыв превратил лист в пепел. Старая карга. Для нее это что, шутка?

***

— Ты в плохом настроении, — отметил Тодороки, когда они направились в агентство Старателя. — Что, мигрень? Кацки бросил на Тодороки убийственный взгляд и обогнал его. Вот тормоз. Бесполезный, мать его, кретин. Тодороки не заводил разговор о том, что было прошлой ночью. Не спросил ничего ни утром, когда они разошлись, чтобы собраться, ни во время двадцати минутной поездки в метро. Кацки тогда заткнул уши наушниками и всю дорогу игнорировал его взгляды. А сейчас этот безмозглый ублюдок решил поговорить. У него что, напрочь отсутствует инстинкт самосохранения? Почему бы ему не заткнуться и не дать Кацки спокойно подепрессировать? — Ты хорошо спал? Кацки замер и скрипнул зубами так громко, что Тодороки не мог не услышать. — Звучит как «нет». А мне показалось, что ты спал хорошо… на футоне было неудобно? Кацки прикинул, а не прикончить ли этого ублюдка прямо здесь и сейчас. Это он-то должен быть его обезболивающим? Это он-то должен успокоить его пламя? Впрочем, Кацки отчасти успокаивала мысль о том, что у него две руки, а значит, придушить Тодороки он все еще может. Он отбросил эту мысль. Нет, Тодороки убивать нельзя. Исчезни тот навсегда, боль будет невообразимой. Кацки заставил себя пойти вперед. Тодороки, как обычно, нагнал его. — Извини, если я сделал что-то не так. — Тодороки, — ощерился Кацки, — заткнись нахрен. Тодороки заткнулся, но пронизывающего взгляда не отвел. Что б его.

***

— О, отлично, — сложив руки на груди, сказал Старатель, когда они прибыли. — Вы оба здесь, хоть и опоздали на пять минут. — А вы опоздали вчера на пятнадцать, так что какая нахрен разница, — огрызнулся Кацки. На долю секунды невозмутимость Старателя дрогнула. — Так, послушай... — Вообще-то он прав, — ровно добавил Тодороки. Старатель откашлялся. — Ладно. Вы занимались делом, которое я вам поручил? — Да-да. Разогреваться быстрее, — повторил Кацки, ткнул пальцем в Тодороки. — И сделать пламя жарче. Мы работаем над этим, ворчливый старик. — Хорошо. За мной. С этими словами Старатель куда-то пошел. Кацки с Тодороки направились за ним.

***

Задание сегодня — под надзором Старателя обезвредить группу мелких злодеев. Проще не придумаешь. Кацки без проблем поймал ушлепков, которые запугивали гражданских, связал веревкой и отряхнул руки. Но один из них — урод с причудой, дающей ему скорость, — бросил своих приятелей и, по пути вырвав у какой-то дамочки сумку, попытался удрать. Тодороки рванул за ним, крикнув через плечо: — Я им займусь. А ты следи за остальными. «Вот же блядь» — пронеслось в голове Кацки. Мать его за ногу. Старатель все еще наблюдал за ними. Если Кацки сейчас бросится в погоню, то ему светит выволочка за то, что он оставил связанных злодеев. И ежу понятно, что Тодороки и сам справится. Но будь они не на стажировке и не присматривай за ними Старатель, то сбеги злодеи — и все, что они бы потом натворили, было бы на совести Кацки. Он не мог броситься в погоню, как бы сильно ни хотел. Кацки схватился за грудную клетку. На лбу выступила испарина. Тодороки быстрый. Он наверняка поймает этого ушлепка. Но кто знает, как далеко тот сбежит? Как далеко от Кацки? Черт. Черт-черт-черт… Ну что за невезуха, а. На плечо опустилась рука, послышался хриплый голос. Старатель звал его по имени. Кацки вдохнул и выдохнул, пытаясь сохранять спокойствие. Сердце горело, и жар, исходивший от Старателя, не облегчал ситуации. Ему нужен… нужен... Тодороки. Старатель снова позвал Кацки. Тревога в его голосе усилилась. Все бестолку. Пламя расходилось по телу, пожирая его заживо. Сердце колотилось, и Кацки думал только об одном имени, только об одном лице. Тодороки. Тодороки. Тодороки. — Бакуго, — послышался голос вечность спустя. Он словно в холодный источник рухнул — прохлада успокоила ожоги, сердечный ритм стал ровнее, и следующий вдох принес облегчение. Это он. Он здесь. Наконец-то, мать его. — Бакуго, — позвал Тодороки, голос его был полон напряжения, — не отключайся, останься со мной. Кацки вцепился в него дрожащими руками. Он никуда не денется, даже если это его прикончит.

***

Кацки настаивал на том, что медицинская помощь ему не нужна. Окружающие настаивали на том, что нужна. Вот как он оказался на больничной койке, где, кипя от негодования, сидел и слушал, как Тодороки с отцом разговаривают с врачом. Врач уверил, что никакого сердечного приступа не было. Как Кацки и говорил. Но информация о том, что на Кацки напал злодей, есть в его медкарте. Как тут утверждать, что ничего не происходит? К тому же, Тодороки, как никто другой, знает, что это неправда. — Не было никакой мигрени. Это все Сгоревшее сердце, — заявил Тодороки, стоило врачу выйти. — Почему ты ничего не сказал? — Не о чем было говорить, — обороняясь, отозвался Кацки. — Сегодня такое впервые. — Ерунда. Ты спать из-за этого не мог. — Не из-за этого. — Зачем ты пытаешься скрыть, что мучаешься из-за действия причуды, когда это и слепому ясно? — Не лезь не в свое собачье дело! Даже если и мучаюсь, то что? Ситуация у меня под контролем! — Ты чуть не потерял сознание! — Но не потерял же! — А если бы это случилось в сражении со злодеем? Тебя вообще нельзя выпускать на поле боя... — Заткнись! Кто ты такой, чтобы решать, что... — Ну все. Хватит, вы оба, — негромко сказал Старатель, даже не сдвинувшись со своего места у двери. — Шото, тебе ли не знать, что в больнице нельзя повышать голос. Выйди. Остынь. — Кацки напрягся. — Не отходи далеко от двери. Тодороки стиснул зубы. В его взгляде промелькнуло раздражение, быстро сменившееся замешательством. В итоге он подчинился, прошел мимо отца и, перед тем, как выйти, оглянулся через плечо на Кацки. Как только за ним закрылась дверь, Кацки немного расслабился, хотя на сердце все еще было неспокойно из-за того, что теперь их разделяло расстояние. Уставившись в потолок, Кацки процедил: — Они все вам рассказали. — Я не был уверен, что тебе стоит сегодня приходить. — Так это была проверка? — Чтобы узнать, на что ты еще способен. Как далеко сможет отойти Шото прежде, чем начнутся проблемы. — И как далеко? — Примерно на три квартала, — сказал Старатель, скрестив руки. — Знаешь, у некоторых из жертв случались сердечные приступы. Редко, но случались. Кацки потер грудь прямо над сердцем. — До этого бы не дошло. — Откуда тебе знать? Что, если бы злодею удалось отбежать дальше? Кацки резко сел и гневно взглянул на Старателя. — Но не удалось. И я в норме. — Послушай, Бакуго, — сказал Старатель, потерев лицо ладонью. — Я знаю, что ты… способный. Ты сильный. И как только действие причуды пройдет, мы продолжим с того, на чем остановились. — У меня все под контролем. Передышка мне не нужна. — Как ты себе это представляешь? Ты ведь не рассказал ему правду? — спросил Старатель, устремив на Кацки проницательный взгляд. — Если бы он знал, то ни за что не оставил бы тебя. — Он ничего не знает и не узнает, — прошипел Кацки. — Пока это так, я отстраняю тебя от стажировки. Это последнее слово. Кацки сжал в кулаки лежащие на коленях руки. Старатель подошел к Кацки и нерешительно положил ладонь ему на плечо. — Скажи ему. — Отстаньте, — пробормотал Кацки, опустив голову. Дурацкий старик. С каких это пор ему не наплевать? — Как думаешь, что почувствует Шото, если узнает, что тебя ранили — а то и хуже — из-за того, что его не было рядом? Кацки сам все знал. Он думал об этом, но просто не мог подобрать слов. Да, он чертов гений, но разговаривать он не умеет. Со словами у него всегда были нелады. — Скажи ему, Бакуго. — Я… ладно. Гори оно все огнем.

***

Он не знал, с чего начать разговор. Водитель Старателя повез их к Юэй. Всю дорогу Тодороки сидел, отвернувшись к окну, и едва не кипел от злости, ничуть не облегчая Кацки задачу. За все время поездки Тодороки ему ни слова не сказал, но держался рядом — так велел Старатель. К счастью. Кацки не сомневался: если сейчас он вырубится, то Тодороки уйдет. Такой Тодороки напрягал. Учитывая его равнодушную физиономию, многие и не догадывались, что он вспыльчивый. А Тодороки вспыльчивый. Просто скрывает это лучше, чем Кацки. И если бесится, то делает это обычно… молча. Ураган, умеющий держать себя в руках. Кацки немного нервничал — в чем никому никогда бы не признался — и не знал, надо ли вообще нарушать молчание. Может, лучше дать Тодороки остыть? Но «дать Тодороки остыть» означало, что они вернутся в общежитие и разойдутся, и Кацки будет мучиться от боли очередную ночь. Погано признавать, но Старатель был прав. Надо ему рассказать. Кацки хотел разобраться со всем так, чтобы двумордый ничего не узнал. Потому что иначе он наверняка начнет заниматься самобичеванием на тему того, что «причинял» Кацки боль. Но учитывая, что действие чужой причуды не ослабевало... Черт. Выбора и правда нет. Дорога к общежитию прошла в напряженной тишине. Остальные уже давно спали, вокруг стояла темнота. Когда они вошли, Тодороки не стал включать свет, а просто направился к лифту, даже не взглянув на Кацки. Приготовившись к грядущему спору, Кацки схватил его за рукав куртки. — Стой. Тодороки остановился. Кацки резко втянул воздух. — Я… — «Ты нужен мне, не уходи». — Зря я тебе не сказал. Тодороки, наконец, повернулся к нему, и Кацки отпустил его рукав. — Зря. И? — Ты был прав. Та причуда все еще… причиняет мне боль. Глаза Тодороки расширились. Пришла его очередь хватать Бакуго, что он и сделал — вцепился ему в плечи. — Все еще? Почему ты раньше не сказал, Бакуго! О чем ты только думал? Тебе надо было остаться в больнице... — Не прямо сейчас, придурок! — Тодороки неохотно отпустил Кацки. Его взгляд стал испытующим. — Я просто… Я чувствую боль по ночам. — Сейчас ночь, — выдавил Тодороки. — Бакуго... — В смысле, я чувствую боль по ночам потому, что тогда рядом нет тебя. Понятно? Твою ж мать… — Кацки зарылся лицом в ладони, чтобы не видеть реакцию Тодороки. Он горел, но к причуде Сгоревшего сердца это не имело никакого отношения. Пауза затянулась. — Какого хрена уставился, придурок? Я… только что все тебе рассказал. Так и собираешься тут стоять? — требовательно спросил Кацки, наконец отважившись взглянуть на Тодороки. Вокруг было слишком темно, чтобы сказать наверняка, но Кацки подозревал, что Тодороки тоже покраснел. Его губы были удивленно приоткрыты. — Что… ты имеешь в виду? — То и имею: мое сердце болит, когда мы не вместе! Чего непонятного? У Тодороки отвисла челюсть. Кацки нахмурился, и в этот момент его накрыло осознанием того, что именно он сказал. — М-мать твою, я про причуду! Из-за той долбанной причуды мне кажется, что сердце горит, когда тебя нет рядом. — Тодороки не ответил, и Кацки добавил: — Из-за сраной причуды, ясно? Не… не смотри на меня так! — Тебе больно, когда... меня нет рядом? — Когда ты недостаточно близко, — подчеркнул Кацки, пытаясь донести свою мысль. Все не так, как это звучит. Он не герой сраного ромкома! — Причуда срабатывает, когда ты слишком далеко. И тогда Тодороки задал вопрос — основополагающий вопрос, которым Кацки задавался все это время. — Но почему? — Хрен его знает. Меня не спрашивай. Я ничего не понимаю, хотя пытался разобраться все это время. Знаю только то, что боль проходит, когда ты рядом, поэтому просто... просто, не уходи. Никуда. — Лицо горело, а Тодороки стоял и таращился на него. — Я серьезно. Я все тебе рассказал, так что... оставайся там, где я смогу тебя видеть. Или... За последствия я не отвечаю. В воцарившейся тишине было слышно, как Тодороки сглотнул. Он отвернулся, словно не хотел показывать своего лица. — Я тебя не оставлю. Обещаю, — сказал он странным тоном. Проклятье. Ну точно — сраный ромком. Только без романтики и сопливой болтовни. — И не вздумай. Тодороки посмотрел на него. В темноте его глаза казались невероятно яркими. — Я тебя не оставлю. Но и ты… должен находиться рядом. — Будто у меня есть выбор, кретин.

***

На самом деле, это решение — явление не новое. Сколько Кацки помнил, дело всегда было в них двоих. «Почему нас всегда ставят в пару?» — вечно жаловался Кацки. Ответа все еще не было, но сейчас Кацки испытывал по этому поводу раздражение, а не злость. — Бери вещи. Мы останемся в моей комнате. — Не принимай такие решения в одиночку, — проворчал Кацки, но послушно сгреб одеяло и подушку. — Ноутбук мой возьми.

***

Сердце угомонилось, успокоенное и довольное тем, что Тодороки Шото лежит рядом на футоне. Его левая сторона исходила теплом. — Так нормально? — спросил Тодороки. — Пойдет, — отозвался Кацки, крепко зажмурившись. Он не мог смотреть на Тодороки, чья смазливая физиономия была ближе обычного. Тодороки притянул Кацки к груди, видимо, решив, что ему все еще больно. Кацки не сопротивлялся только потому, что был доволен их близостью. — Так достаточно близко? «Слишком близко», — подумал Кацки, когда Тодороки притянул его к себе. Теперь он слышал каждый удар чужого сердца. Он горел, но это было совсем не больно.

***

— Так больно? — поинтересовался Тодороки с другого конца комнаты. Не то чтобы. Просто грудь слегка ноет, не более. — Какого хрена ты там делаешь? Тодороки скрылся за дверью. Сердце сжалось, стоило ему пропасть из виду. — А так? — Тащи свой зад обратно, чертов ублюдок!

***

Сгоревшее сердце наконец-то поймали. Чтоб ему пусто было, ушлепку. Айзава предложил Кацки поговорить с ним — под наблюдением, конечно. Кацки согласился — у него было дофига вопросов и ни одного ответа. Тодороки пошел с ним. Сгоревшее сердце, которого запихнули в смирительную рубашку, сидел за столом для допроса. Он улыбался — криво, как Кацки и помнил, и безумно. Глаза, под которыми залегли темные круги, смотрели устало. — О, какие люди, — сказал он с узнаванием в голосе, когда Кацки и Тодороки сели напротив. — Это моя реплика. Твоя причуда — та еще заноза в заднице, ты же в курсе? — ровно сказал Кацки. — О, уж я-то в курсе, — улыбка Сгоревшего сердца стала еще шире. — В курсе, как никто другой. Кацки и Тодороки переглянулись. — А это что еще значит? — То и значит. Сердце… кажется, будто оно горит, не правда ли? Кацки не ответил. Он чувствовал на себе взгляд Тодороки. — Кстати, я испортил тебе статистику. Твоя причуда действовала на всех, но со мной дала осечку. Подействовала не до конца. — Нет, — со смехом отозвался Сгоревшее сердце. — До конца. Похоже, дела у тебя идут неплохо. Значит, это тот самый? — спросил он, кивком указав на Тодороки. — Да. Я был с ним в тот день, — нахмурившись, отозвался тот. — Я о другом! — отмахнулся от него Сгоревшее сердце и повернулся к Кацки. — Значит, это благодаря ему? — Ты сделал так, чтобы я нуждался в его присутствии? Вот как действует твоя причуда? — вместо ответа спросил Кацки. — Я ничего не делал. Случившееся было предначертано звездами. Ты счастливчик, Бакуго Кацки. В конце концов, у меня же злодейская причуда. Боль от нее должна быть вечной. Пока ты не найдешь «того самого». — Хватит говорить загадками, — велел Тодороки. — Из-за моей причуды сердце тянется к тому, кого суждено полюбить больше всех. Поэтому тот человек единственный, кто может погасить пламя. И, пока ты не найдешь его, оно горит, горит и горит! — Сгоревшее сердце зашелся в безумном, безудержном смехе. Кацки почувствовал, как залился краской, и хлопнул руками по столу. — Х-хрень собачья! Хватит придумывать на ходу чушь — эй, двумордый, не слушай этого лживого урода... — Но ты же знаешь, что я говорю правду. Ты это чувствуешь. Сердце никогда не лжет. — Сгоревшее сердце наклонился вперед. — У моей причуды есть только одно слабое место, и это — предназначенный судьбой человек. Если так подумать, то разве моя причуда не идеал? Какова вероятность встретить своего суженого? За все время это удалось только двоим. Несмотря на обуревавшие Кацки сомнения, он не мог отделаться от мысли, что это, возможно, правда. В конце концов, почему все всегда сводилось к Тодороки? Он так и не смог найти ответа на этот вопрос. До этой секунды. Разве есть кто-то еще, с кем Кацки хотел бы быть? Ответ прост — никто. Кацки не мог представить никого другого. Сколько Кацки помнил, это всегда был Тодороки. Кацки понимал: этот гад пытается запудрить ему мозги. Он не будет его слушать. Не будет надеяться на то, что... — Кто был другим? — поинтересовался Тодороки. — Я же сказал: не покупайся на эту чушь, кретин! — рявкнул Кацки, не зная, кому предназначались его слова: Тодороки или ему. — Разве не очевидно? — спросил Сгоревшее сердце, наклонив голову набок. — Другим был я. — Ага, как же, — отозвался Кацки. — У такого как ты не может быть суженого. — Ты отчасти прав, — сказал Сгоревшее сердце. — Моего суженого уже нет в этом мире. И теперь мое сердце будет гореть вечно. Кацки сжал губы. Стоящий рядом Тодороки замер и, кажется, перестал дышать. Вечно? В груди сжалось от одной только мысли, что он может потерять Тодороки. От мысли провести вечность без него. — Что, больше никаких вопросов? Даже не спросите, как снять действие моей причуды? — Раз ты не смог снять его с себя, то, видимо, и сам этого не знаешь, — фыркнул Кацки, но собственные слова прозвучали убито. — Да ладно, не будь таким пессимистом! Да, мне такое не под силу, ведь моего суженого уже нет на этом свете. Но твой еще здесь, так что надежда есть. И, раз уж любовь — такая прекрасная штука, то на прощание я скажу тебе кое-что еще. Думай об этом, что хочешь. — Сгоревшее сердце повернулся к Тодороки. Тот настороженно выпрямился. — Погаси пылающий в нем огонь, Тодороки Шото. — Затем серьезное выражение слетело с лица Сгоревшего сердца, и тот снова расхохотался. — Если, конечно, сможешь, огненный герой! Полиция выпроводила их из комнаты. Вслед им несся несмолкающий смех. Кацки поборол желание заткнуть уши, чтобы не слышать этот звук, ядом проникающий в его душу.

***

«Погаси пылающий в нем огонь». Звучало легко. Но на деле — как погасить огонь, если тот горит в сердце Бакуго Кацки? — Хватит. Я отсюда слышу, как ты думаешь. Мы даже не знаем, правду ли он говорил, — пробурчал Бакуго, тяжело падая на диван. — Думаю, что да, — отозвался Шото. Злодей казался безумцем, но совет он дал как будто искренне. Бакуго поднял на него взгляд. Глаза у него были красные от усталости, совсем как у злодея. И все это — из-за Шото. — Ладно, допустим. И как ты собираешься сделать то, что он говорил? Я же не взаправду горю, придурок. Нельзя облить меня водой и отстреляться. Что ж, Шото думал о таком варианте. — Бакуго. Он сказал... — Забей, — сказал Бакуго, сверкнув глазами. — Он просто издевался над нами, ушлепок чертов. Шото решил пока закрыть эту тему, но мысли навалились на него со всей тяжестью, долго игнорировать которую не получалось. Мысли о том, что сердце Бакуго горит. Из-за него. Потому что Бакуго любит его. Стоило подумать об этом, и собственное сердце билось сильнее.

***

Правду ли сказал Сгоревшее сердце или нет, — любит ли его Бакуго или нет, созданы ли они друг для друга или нет, — это не меняет того, что Шото нужно сделать. Ему лишь нужно погасить огонь. Он обнял Бакуго со спины, пока тот занимался готовкой. Бакуго ткнул его локтем, но вырваться не попытался. — Какого хрена ты творишь? — Обнимаю тебя. — Да, я вижу, но… — Бакуго раздраженно застонал, но и только. Шото не отпустил его. Может быть, если обнимать достаточно долго — и достаточно крепко — огонь погаснет, и сердце Бакуго снова придет в норму. Он смотрел, как Бакуго готовит, и прижимался к его спине, пока тому не пришлось отстраниться, чтобы открыть духовку. Потом Бакуго выпрямился, и Шото вцепился в него. — Ты как пиявка. — Действует? — Что именно? Ты сосешь у меня кровь? — Огонь, — рассеянно пробормотал Шото, прикрыв глаза. Бакуго был теплым, на кухне пахло корицей. Шото положил ладонь Бакуго на грудь, чувствуя, как бьется его сердце — сначала медленно, потом все быстрее. — Он все еще обжигает? Бакуго отпихнул Шото от себя. Его лицо пылало, как, должно быть, пылало и сердце. — Отвали! — Потом еще попробую. — Что ты нахрен попробуешь?

***

Ночью Шото решил толкнуть Бакуго на футон и задрать ему футболку. Бакуго сопротивлялся — когда он рухнул, с его ладоней сорвались взрывы, но Шото сжал его запястья рукой. — Не дергайся, — велел он, свободной рукой задирая Бакуго футболку. — Еба… какого хрена ты делаешь?! — охнул Бакуго, когда Шото коснулся его бедра, и издал болезненный стон. — Отпусти, пока я тебя не прикончил! — Я хочу кое-что попробовать. — Шото посмотрел ему в глаза. Бакуго дышал учащенно, его грудь ходила ходуном. Шото немного отстранился. — Можно? — Только сейчас додумался спросить? — неверяще поинтересовался Бакуго. Шото не двигался, пока Бакуго не понял, что он настроен серьезно. Тогда тот выдохнул и пошел на попятную. — Если будет больно... — Не будет, — сказал Шото. С чего бы ему делать Бакуго больно? Он затеял все это для того, чтобы Бакуго больше не испытывал боли. — Доверься мне. И успокойся. — Заткнись. И не говори, что мне делать. Дыхание Бакуго немного выровнялось, и Шото задрал его футболку выше. Остудил причудой ладонь, медленно провел ею по груди Бакуго, замер над сердцем. Его ладонь была холодной, но не настолько холодной, чтобы причинять боль. У Бакуго перехватило дыхание, он поморщился. Попытался вывернуться из хватки Шото, но обмяк, когда стало ясно, что тот не уступит. — Что ты вообще делаешь? — Остужаю твое сердце. У Бакуго, кажется, пропал дар речи. — Злодей говорил, что я не смогу погасить твой огонь, потому что огненный герой. Видимо, он хотел сказать, что надо использовать мою ледяную причуду. — Ты сам себя слышишь? Шото замер и отвел руку. — В моей голове это звучало логично. — А сейчас как звучит? Не очень. Шото нахмурился. Потянул футболку Бакуго вниз, отпустил его запястья. Лежащий под ним Бакуго посмотрел на него с недоверием и с чем-то похожим на нежность. — Надо же. Ты и правда думал, что это сработает. — Что, вообще не сработало? — Ну, если ты пытался заморозить мое сердце в прямом смысле, тогда да. Сработало. Шото просунул ладонь — на этот раз левую — под футболку Бакуго и замер над быстро колотящимся сердцем. Бакуго перехватил его запястье. — А теперь что? — спросил он сквозь стиснутые зубы. Шото склонил голову набок. «А разве не очевидно?», — осталось невысказанным. — Ты замерз, поэтому я тебя грею. — Хватит лапать мою грудь, извращуга!

***

Все попытки потушить пламя — объятия, прикосновения — ни к чему не привели. Стоило Шото пропасть из поля зрения Бакуго, как у того снова начинало болеть сердце. Пламя стало еще более обжигающим. Но Шото был не из тех, кто сдается. В конце концов, он сам — огонь. Сегодня он сказал Бакуго, что придумал новый план, и повел его к себе в комнату. Бакуго выглядел настороженным, но к этому времени он уже так привык к странным выходкам Шото, что почти не нервничал. — А теперь что? В следующий миг Шото без предупреждения толкнул Бакуго к стене и уперся в нее ладонями по обе стороны от его лица. Бакуго уставился на Шото, широко раскрыв глаза и часто моргая. Уперся руками Шото в грудь — то ли чтобы оттолкнуть, то ли чтобы притянуть ближе. Похоже, он сам еще не решил. — Тодороки, — предостерегающе начал он, — какого хрена ты творишь? — Для реакции горения пожару нужен кислород, — объяснил Шото. — Если изолировать воздух, то реакции не будет. Если я смогу перекрыть кислород огню в твоем сердце, оно не сможет гореть. Шото наклонился к Бакуго, но тот немного пришел в себя и отпихнул его. — Стой, — сказал он. Шото нетерпеливо замер. — Что все это значит? — Если не будет кислорода, то огонь погаснет. — Да, но я же тогда нахрен умру... — Не умрешь. Я не позволю. — Я… да нет, бред какой-то. Я не дам тебе себя придушить. Теперь уже Шото недоуменно заморгал. — Зачем мне душить тебя? — Ты сказал, что перекроешь мне кислород. — Огню, а не тебе. — И как ты собрался… м-м-м... Шото наклонился к Бакуго, прижимаясь губами к его губам. Поцелуй вышел долгим и глубоким, и воздух в легких заканчивался. Их губы подходили друг другу как кусочки лего. Лежащие на груди руки скорее притягивали, чем отталкивали. Бакуго тихо постанывал, и у Шото совсем вылетело из головы, зачем он вообще все это затеял. Он думал лишь о Бакуго. О его губах, прижатых к губам Шото, о том, какой он на вкус и о том, какие мягкие у него волосы. Шото целовал Бакуго, и тот страстно — отчаянно — отвечал на поцелуй. Их сердца бились в одном ритме. Бакуго целовал его так, словно завтра не наступит, целовал, пока дыхание не сбилось и они не стали задыхаться. Целовал, пока в груди Шото не начало жечь так, словно это его сердце объяло пламя. Бакуго тяжело дышал, прислонившись к Шото, вцепившись пальцами в его футболку, притягивая ближе. — Какого… черта… — Он стукнул Шото в плечо, но удар вышел таким слабым, что тот практически ничего не почувствовал. — Ты и правда меня убить пытался. — Получилось? — Я, мать твою, пока жив. Повезло. — Нет, я про огонь. Он исчез? — А я откуда знаю? — Надо проверить... Бакуго притянул Шото к себе, пока тот не успел отойти, и крепко обнял. — Куда ты собрался, придурок? — Он уткнулся лицом в плечо Шото, прерывисто дыша. — Бакуго. — Что? — Думаю, огонь разгорелся сильнее. Бакуго поднял голову, в его глазах застыл вопрос. — Он перекинулся и на меня. — Шото взял ладонь Бакуго и прижал к своей груди. — Мое сердце… тоже горит. Из-за тебя. Бакуго неверяще вытаращился на Шото. Тот твердо выдержал его взгляд. Они были равны, как и всегда. — Блядь, — фыркнул Бакуго. — И как тебе удается нести такую хрень с серьезной миной? — Сделай что-нибудь поскорее. Мне больно. — Актер из тебя хреновый, ну да ладно. Я подыграю, но только в этот раз. Он потянул Шото за футболку и увлек в еще один поцелуй. Шото горел, но он был совсем не против. От этого пламени — пламени Бакуго — становилось ужасно тепло, как от нежных, полных любви объятий. Он был не прочь гореть так и дальше.