Миртл уже не Уоррен

       Я, не останавливаясь, проходила коридоры поместья. Совершенно не думая, куда они приведут меня. Хотелось лишь убраться подальше от них. Я все понимаю, сторонники Грин-де-Вальда не могут быть белыми и пушистыми. Но для меня семья превыше всего, и я не могу вот так вот принести их в жертву по своей прихоти. А она смогла, и оттого мне стало невыносимо находиться рядом с ней.        Когда стремительно закруживший вихрь эмоций прекратился, я осознала, что нахожусь в одной из оранжерей, сидящая на мраморной скамейке и сжимающая до белых костяшек ее край. Здесь не было видно потолка, только вселенную, в которой отражались миллиарды звёзд. — Красиво здесь, правда? — в тени растений стоял Том, я не сразу узнала его, он был без своей обычной спеси и надменности. Слизеринец подошёл и опустился рядом со мной на скамейку, как будто нечаянно, или может так и было, коснувшись моей руки. — Да ты вся холодная! Держи накройся. — Спасибо, — я не стала отказываться от протянутой мантии, здесь действительно было холодно. — Но с чего вдруг такая щедрость? Не поверю, что это просто благородный порыв. — Ты права. Нужно быть полным идиотом, чтобы не понять, что ты больше, чем обыкновенная игрушка Грин-де-Вальда. Вас связывает нечто большее, — он говорил безэмоционально, и я не могла понять, чего он хочет на самом деле. — Считай это попыткой подружиться. — Допустим, я принимаю твою дружбу, — именно в ситуации, когда я больше всего хотела бы понять его эмоции, я ничего не могу почувствовать. И я знаю, что соглашусь на ритуал, и то, что мое согласие в принципе не требуется, но я просто хочу контролировать свою способность, уметь применять ее тогда, когда мне нужно. — Тебя что-то тревожит, — это был не вопрос, а скорее утверждение. — Поделишься? Говорят, это помогает… — Откровенность за откровенность, согласен? — я посмотрела в его голубые глаза в попытке разглядеть хоть каплю эмоций. — Согласен. — И даже не спросишь, о чем я хочу узнать? — Нет, но я догадываюсь. И к тому же, чего мне теперь бояться, — и пояснил, заметив мой непонимающим взгляд. — После испытаний мои тайны перестали иметь хоть какое-то значение. — Ладно. Ты хочешь услышать, что нас с ним связывает? — я сделала паузу, голос разума подсказывал, что, возможно, не следовало бы ему говорить, но это же не может вечно быть в тайне, все равно моя внешность и магия скоро изменятся. — Кровь. Нас с ним связывает кровь. Я незаконнорожденный ребенок его отца, а значит — сестра Валентайна. — Я многое предполагал, но этот вариант кажется абсурдным. Вы не похожи. Совсем. — Магия, — я усмехнулась, наблюдая за его выражением, на котором проскользнуло удивление, быстро сменившееся маской безразличия. — Меня тревожит мое будущее. И, если честно, то я не знаю, что мне дальше делать. Теперь ты. Кто была та девочка? — Длинная история. Связанная с детством, — его выражение лица не изменилось, но я почувствовала его сильную печаль. — Мое детство прошло в приюте. Не могу сказать, что это было счастливое детство, но это не важно. Мне было восемь. Рядом с приютом жила семья, у них была дочка на два года меня младше. Мы встретились случайно и вскоре стали друзьями. Можно сказать, она была первым моим другом. Единственная, кто не боялся странностей, происходящих рядом со мной. Мы общались даже тогда, когда я уехал в Хогвартс.       А потом, летом 1939 года, я приехал на каникулы, и в одну из ночей Лондон подвергся бомбардировке. Это было внезапно, никто не успел ничего предпринять. Вокруг стояли крики, шум. Все находилось в беспорядочном движении. В какой-то момент все прекратилось. Неизвестно насколько. В здании было слишком опасно оставаться. Нас решили перевести в убежище, которое находилось совсем рядом. Мы не успели. Новая волна застала нас на улице.       У меня возникло очень сильное предчувствие опасности. Я не мог разобраться в своих ощущениях. А потом понял. На противоположном конце улицы, где раньше стоял дом моей подруги, были лишь руины. Я бросился туда. Под завалом был слышен крик моей подруги. Она звала на помощь. Воспользовавшись магией я смог освободить ее. Она выглядела ужасно: порванная одежда, кровь, слезы, стекающие по грязному лицу, и страх в глазах. Она была сильно ранена. А я не мог ничего сделать. Абсолютно ничего. Она умирала у меня на руках. Последнее, что она спросила: «Где моя мамочка?» Что я мог ей ответить?! Вся ее семья мертва, погребенная под завалом.        Единственное, что я мог ей сказать: «Все хорошо. Скоро будет хорошо. Потерпи немного. Закрой глаза и представь, что все это страшный сон.» Мне было двенадцать, на моих руках умирал дорогой мне человек, и даже чертова магия не могла мне никак помочь. Все, что мне оставалось — гладить ее по волосам и говорить, что все будет хорошо. Я навсегда запомнил ее широко раскрытые глаза, в которых отражался кровавый рассвет той ночи. — Я…Я не хотела, — теперь я понимаю, почему меня тогда так сильно накрыло его эмоциями. Мне стало безумно жаль, что мой вопрос заставил его ещё раз пережить этот момент. Видимо, мое сожаление вырвалось наружу, потому что он принял неприступный вид и резким движением поднялся со скамейки. — Мне не нужна ни жалость, ни сочувствие. Ничего особенного, просто откровение за откровение, как договаривались, — резко сказал он ледяным тоном. Развернувшись, он направился к выходу, бросив через плечо: — Мантию можешь оставить себе.