Атлант

Институт Нью-Йорка. 2007 год Слова «родители» и «семья» никогда не вызывали у Алека тех чувств, которые, по мнению большинства людей, должны были естественным образом сопровождать подобные понятия. Для одних эти слова означали безопасность, безусловное принятие и место, куда можно вернуться, когда мир начинает рушиться. Для других — источник самых ранних воспоминаний, запах домашней еды, приглушённые голоса за стеной и уверенность в том, что кто-то обязательно придёт, если станет страшно. Для Александра Гидеона Лайтвуда всё это звучало как описание редкой экзотической болезни, о которой он много читал, но которой никогда не страдал. Во всех его жизнях родительские фигуры обладали поразительной способностью сводиться к одной и той же формуле, меняя лишь декорации и уровень дохода. Различались лица, имена, идеологии и масштабы безумия, но итог оставался удивительно стабильным. Женщина, слишком занятая собой, чтобы заметить, как растёт её ребёнок. Безликий мужчина, существовавший в его памяти ровно до того момента, пока пуля не превратила голову в кровавое облако. Кронос - человек, который искренне верил, что детей можно перековывать в оружие так же легко, как сталь, если достаточно долго нагревать, бить и не обращать внимания на треск ломающейся психики. А теперь - Роберт и Мариза Лайтвуды, аристократы, убеждённые, что правильная фамилия, родовая честь и политическое влияние способны заменить всё остальное, включая банальную человеческую привязанность. Если быть честным, Алек никогда не жаловался. Более того, сама мысль о какой-либо другой судьбе вызывала у него почти физический дискомфорт. Иногда он пытался представить альтернативную версию собственной жизни: обычный подросток, сонный и слегка растерянный, покупает утром кофе навынос, опаздывает на лекции в престижный университет, спорит с друзьями о музыке и будущем, целуется на вечеринках и искренне считает, что мир обязан быть справедливым, потому что иначе жить слишком неудобно. От одной только этой картины ему становилось не по себе. Подобное существование казалось настолько пресным, настолько бесформенным и удивительно бессмысленным, что напоминало смерть, растянутую на несколько десятилетий. Обычные люди были странными существами. Они строили жизнь на иллюзиях, а затем искренне удивлялись, когда реальность разбивала эти иллюзии с такой силой, что осколки впивались прямо в глаза. Они называли это трагедией, хотя трагедией была не сама правда, а их упорное нежелание смотреть на мир без декоративной упаковки. Возможно, именно поэтому большинство предпочитало никогда не снимать розовые очки. Некоторые истины ослепляют куда надёжнее, чем любая ложь. Алек скучающе вращал вилку между пальцами, рассматривая содержимое собственной тарелки с тем выражением, с каким опытный стратег изучает особенно неудачный план кампании. К еде он относился без особого энтузиазма. В прошлой жизни ему приходилось питаться настолько отвратительно, что сам процесс давно утратил эмоциональную окраску. Пища не была удовольствием, культурой или предметом восхищения. Это было топливо. Способ не позволить желудку начать переваривать самого себя. Люди могли часами обсуждать оттенки вкуса, ароматы, текстуры и послевкусие, словно речь шла о великом искусстве. Для Алека всё это сводилось к одной и той же серой массе с незначительными вариациями. Сегодняшний завтрак, впрочем, выглядел настолько вычурно, что даже он отметил это с лёгким раздражением. Креветки в соусе из белого вина, фрукты, доставленные прямиком из Идриса, фарфор такой тонкий, что казался почти прозрачным, серебряные приборы, блестящие так, будто их полировали специально ради этой сцены. Всё в помещении буквально кричало о статусе. Аристократия. Чтобы её. Мариза Лайтвуд сидела напротив, безупречно прямая и собранная, словно статуя женщины, высеченная из зелёного льда. Несколько лет назад она отказалась от привычки носить волосы распущенными. Теперь тёмные пряди были собраны в строгий низкий хвост с идеально ровным пробором - стиль рода Трублад, практичный, холодный и вызывающий доверие. Ирония заключалась в том, что Мариза действительно обладала всем, что делало представителей этого рода столь опасными: красотой, интеллектом, терпением и способностью улыбаться именно в тот момент, когда она уже принимала решение о чужой судьбе. Роберт, сидевший по правую руку от жены, выглядел гораздо менее выразительно. Массивный, широкоплечий, добродушный на первый взгляд, он производил впечатление человека, который предпочитает не задумываться о сложных вещах, пока рядом находится кто-то, готовый думать за него. И Мариза, безусловно, прекрасно справлялась с этой ролью. Роберт был щитом. Мариза - рукой, направляющей удар. - Ты понял меня, Александр? Её голос был мягким, почти ласковым, но взгляд оставался острым, как тонкое хирургическое лезвие. Алек поднял глаза и коротко кивнул. Уже почти четверть часа Мариза рассказывала ему о том, как сильно семья любит его, как дорожит им и как хочет для него исключительно лучшего. Эта речь была настолько безупречно выстроенной, что почти заслуживала восхищения. Особенно если учитывать, что после переезда в Нью-Йорк она видела его от силы несколько раз, и каждый из этих визитов длился не более нескольких минут. Основная мысль сводилась к удивительно простой конструкции. Ходж и Альберт продолжат заниматься его образованием. Изабель, когда подрастёт, отправится в Академию. Семья заботится о нём. Но лучше будет, если он и дальше останется в своём крыле и не станет вмешиваться в привычную жизнь Института. Иными словами: сиди спокойно, развивайся, не требуй лишнего и не осложняй существование людям, которые предпочли бы, чтобы обстоятельства сложились несколько иначе. Алек, разумеется, ничем не выдал собственных мыслей. На его лице сохранялось выражение внимательного, воспитанного и совершенно покорного ребёнка. Мариза удовлетворённо улыбнулась и подцепила вилкой очередную креветку. В этот момент Алек почти физически почувствовал, как за её безупречным самообладанием движутся мысли. Расчёты. Риски. Варианты использования. Он не сомневался: родители воспринимали его не как сына, а как ценный и потенциально опасный актив. Талантливый. Полезный. Но связанный с Валентином Моргенштерном слишком тесно, чтобы вызывать подлинное доверие. А значит, оптимальная стратегия заключалась в том, чтобы сохранить формальный контроль, минимизируя эмоциональную вовлечённость. Это было почти элегантно. Если бы Алек когда-либо составлял руководство по управлению нежелательными родственниками, Мариза могла бы написать к нему предисловие. Разговор завершился столь же быстро, как и начался. Роберт ограничился несколькими дежурными фразами о семейной чести и ответственности первенца. Мариза лично вручила ему небольшую бархатную коробочку. - Это принадлежит тебе по праву рождения. Внутри лежало кольцо наследника рода Лайтвуд - массивное серебряное украшение с тёмным камнем и выгравированными рунами рода. По традиции его должны были вручить во время нанесения первой руны. Из-за суда, Восстания и последующих политических последствий церемонию отложили. Теперь семья просто закрывала давний формальный долг. Алек принял кольцо с безупречной вежливостью. - Благодарю. Когда двери кабинета закрылись за его спиной, он почувствовал не разочарование и не боль. Скорее спокойное интеллектуальное удовлетворение. Гипотеза подтвердилась. У него действительно была семья. И эта семья только что вручила ему идеальный символ собственного отношения. Кольцо. Знак наследия. Знак власти. Знак принадлежности. И одновременно — вещь, которую однажды можно столь же легко отобрать.

***

В собственной комнате Алек долго сидел на краю кровати, рассматривая кольцо, которое пока было слишком велико для его детских пальцев. Серебро холодило кожу, а руны рода в отблеске утреннего света казались почти живыми. Любовь не измеряется драгоценными металлами. Верность не выдаётся по праву рождения. А титулы, не подкреплённые реальной силой, представляют собой лишь красиво оформленные обещания. Интереснее всего было не то, что ему его дали. А то, что однажды наверняка попытаются забрать. Вопрос заключался лишь в методе. Несчастный случай на охоте. Политическая интрига. Тщательно подготовленное устранение. Если уж быть откровенным, он искренне надеялся на более изобретательный вариант. Скучные убийства оскорбляли его эстетическое чувство. Кольцо взмыло вверх, блеснуло в воздухе и исчезло в Инвентаре. Предмет получен: Кольцо наследника рода Лайтвуд Тип: родовой символ / политический маркер Статус: не активировано Символ права, которое можно оспорить. Символ принадлежности, которую можно отнять. Некоторые цепи выглядят как украшения. Алек лёг на кровать, заложив руки за голову, и некоторое время смотрел в потолок, где по камню медленно ползли солнечные тени. Где-то далеко за стенами Института шумел город, в котором миллионы людей строили свои маленькие жизни, любили, теряли, надеялись и умирали, так и не поняв, что мир никому ничего не должен. На мгновение он ощутил странную, почти меланхоличную пустоту. Не тоску. Не одиночество. Скорее холодное осознание того, что сама идея семьи всегда будет оставаться для него красивой абстракцией, подобной легенде о давно вымершем виде. Затем на его губах появилась лёгкая усмешка. Интересно, чем в конечном итоге Лайтвуды решат его развлечь. Он будет ждать. Институт Нью-Йорка. 2014 год Первое, что сделал Алек, получив официальное удостоверение Сумеречного охотника, начал систематически подготавливать почву в мире примитивных. Одним из немногих безусловных преимуществ новой жизни была возможность заранее создавать альтернативные личности. На одних документах ему было шестнадцать. На других - девятнадцать. Где-то он числился студентом. Где-то - начинающим консультантом. Где-то - наследником небольшого инвестиционного капитала. Каждая легенда сопровождалась тщательно продуманной историей, финансовыми следами и правдоподобными деталями. Работа над этой сетью заняла годы. Нью-Йорк открывался перед ним как огромная система взаимосвязей, ресурсов и скрытых потоков власти. И сумеречные охотники по-прежнему поражали его стратегической близорукостью. Документы, корпорации, банковские системы, политическое влияние, технологии - весь этот колоссальный механизм оставался практически нетронутым лишь потому, что Нефилимы предпочитали считать себя выше подобных методов. Гордость. Одна из самых дорогостоящих форм глупости. Октябрьское утро встретило Нью-Йорк влажным холодом. На экране телефона вспыхнул будильник. Алек раздражённо отключил сигнал. Накануне родители прислали короткое распоряжение. Он должен был утром забрать Изабель и встретить их у портала из Идриса. Вывод напрашивался сам собой. Сегодня в Институт прибудет Джейс Вэйланд. Приёмный сын Валентина Моргенштерна. Главный герой оригинальной истории. И, возможно, первый человек этого мира, которого Алек сможет считать по-настоящему достойным соперником. На его губах появилась медленная улыбка. Наконец. Изабель встретила его с той искренней радостью, которую могут испытывать лишь дети, ещё не научившиеся скрывать собственные чувства. - А что сегодня случится? - Мне откуда знать, - невозмутимо ответил Алек и привычным жестом взъерошил ей волосы. - Скоро увидим. Он ожидал многого. Возможно, холодного расчётливого юного гения. Возможно, идеальное оружие Валентина. Возможно, собственное отражение в другом зеркале. Младшее, незавершённое, но всё же достаточно близкое, чтобы быть интересным. Когда пространство в центре зала дрогнуло и вспыхнуло серебристым светом, Алек непроизвольно выпрямился. За последние годы он успел построить в воображении десятки возможных версий этой встречи. В одних Джейс Вэйланд представлял собой холодного и расчётливого юного гения, идеальное оружие Валентина Моргенштерна, воспитанное в той же беспощадной логике, которая когда-то сформировала и самого Алека. В других собственного зеркального двойника, человека, способного без объяснений понять ход его мыслей, увидеть мир как сложную систему взаимосвязанных сил и угроз, а не как удобную сказку для тех, кто слишком слаб, чтобы признать реальность. Иногда Алек допускал даже более редкую и почти абсурдную возможность: существование равного. Ну или почти равного. Два года разницы были не так уж велики, но в данном случае казались почти пропастью. Настоящего соперника. Того, с кем можно было бы говорить без масок, сражаться без скидок и, возможно, однажды уважать без оговорок. Портал угасал медленно, оставляя в воздухе характерный запах озона, рунической магии и сухой дорожной пыли Идриса. Первой шагнула Инквизитор - строгая, безупречная, напоминающая живое воплощение закона, который давно перестал различать справедливость и удобство. Инквизитор держалась с той суровой безупречностью, которая свойственна людям, слишком долго принимавшим решения о чужих судьбах и постепенно убедившим себя, что объективность является разновидностью святости. Рядом с ней стоял мальчик младше Алека всего на два года и всё же казавшийся существом из совершенно другого возраста. Красивый. Красивый до почти раздражающей степени. Золотые волосы, правильные черты лица, знаменитая гетерохромия, небрежная осанка, которая на первый взгляд производила впечатление врождённой уверенности. Изабель замерла, широко распахнув глаза. Роберт одобрительно выпрямился. Мариза уже улыбалась той особой улыбкой, которой встречают удачное политическое приобретение. Но Алек видел не лицо, не будущую легенду и не главного героя истории, которую когда-то читал как книгу. Он видел страх. Не поверхностную тревогу и не естественное напряжение ребёнка, оказавшегося в незнакомом месте. Это был старый, глубоко въевшийся страх, давно встроенный в нервную систему и превратившийся в часть личности. Плечи Джейса были напряжены чуть сильнее, чем требовала ситуация. Пальцы едва заметно сжимались в кулак. Взгляд машинально отмечал выходы, потенциальные угрозы и расстояние до каждого человека в зале. Всё в его поведении выдавало ребёнка, привыкшего жить в состоянии постоянной готовности. Он улыбался, держал подбородок высоко и демонстративно изображал самоуверенность, но для Алека эта маска была прозрачнее стекла. И вместе с пониманием пришло разочарование - резкое и почти болезненное. Все эти годы он ожидал встречи с равным, вторым наследником  Валентина, возможно, единственного человека этого мира, способного понять его без объяснений. Соперника, который не нуждается в переводе. Шахматиста, видящего доску так же далеко. А увидел лишь ещё одного сломанного ребёнка. Более красивого, более талантливого, более удачно упакованного, но всё же сломанного. Перед ним стояла не завершённая фигура, а очередная человеческая руина, тщательно прикрытая золотыми волосами и вызывающей улыбкой. Это вызывало у Алека почти физическое отвращение, и самым неприятным было то, что отвращение это было направлено не только на Джейса. Он слишком хорошо узнавал в нём самого себя, ту старую версию, которая когда-то тоже улыбалась, чтобы никто не заметил, насколько ей страшно. Алек давно похоронил этого мальчика и не испытывал никакого желания встречаться с его отражением в чужих глазах. Инквизитор коротко представила нового воспитанника. Мариза заговорила с подчёркнутой теплотой, Роберт одобрительно хлопнул мальчика по плечу, Изабель смотрела на него с искренним восхищением. Алек молчал. Тогда Джейс сам сделал шаг вперёд и протянул руку. - Значит, ты Александр. Тон был лёгким, почти насмешливым. Улыбка - беззаботной. Слишком старательной. Алек перевёл взгляд на протянутую ладонь, затем медленно поднял глаза к лицу мальчика. - Сочувствую, - произнёс он ровным голосом. И отвернулся. Так началась их история. В последующие недели Джейс проявил удивительное упорство. Любой другой на его месте давно бы отказался от бессмысленных попыток наладить отношения с человеком, который встречал каждое проявление доброжелательности с хирургически точным сарказмом. Но Джейс возвращался снова и снова, словно в самом существовании Алека видел нечто, что невозможно было просто проигнорировать. Возможно, дело было в воспитании Валентина, приучившего его воспринимать трудности как вызов. Возможно, в банальном одиночестве. А возможно, в инстинктивном ощущении, что за безупречно холодной маской старшего брата скрывается кто-то удивительно похожий на него самого. Крыло Ходжа, где жил и обучался Алек, оставалось территорией почти священной неприкосновенности. По прямому распоряжению Роберта Лайтвуда доступ туда имели лишь Ходж, Альберт, слуги и сам Алек. Для остальных эта часть Института существовала примерно так же, как запретные комнаты в старых сказках: все знали об их существовании, но приближаться не решались. Это, разумеется, не помешало Джейсу несколько раз попытаться проникнуть туда. В первый раз его остановили слуги. Во второй - Ходж лично выставил его за дверь.  Сначала он стучал.Потом ждал. Потом садился у двери, будто надеялся, что однажды его всё-таки впустят. Однажды Алек открыл дверь и обнаружил мальчика, сидящего на полу с книгой на коленях. - Ты здесь зачем? - Жду, пока ты перестанешь быть невыносимым. - Тогда устраивайся поудобнее. Это надолго. В четвертый раз Джейс заявил, что просто хотел пригласить Алека на тренировку. Алек, выслушав это, сухо заметил, что некоторые люди путают настойчивость с отсутствием инстинкта самосохранения. Во время ужинов Джейс искренне возмущался тем, что Алек почти никогда не сидел за семейным столом. Он видел в этом не высокомерие, а одиночество. Его раздражала сама мысль о том, что кто-то добровольно отказывается от того, за что сам Джейс в глубине души всегда отчаянно боролся. Он пытался заговорить с ним в библиотеке, в коридорах, в те редкие моменты, когда их пути пересекались. - Хочешь потренироваться вместе? - Я и так тренируюсь. Твоё присутствие ничего не улучшит. - Ты всегда такой приветливый? - Только с теми, кто мне безразличен. - Думаю, мы могли бы стать друзьями. - Думаю, у тебя опасно низкие стандарты. Сначала Джейс смеялся и воспринимал это как своеобразную игру. Затем начал отвечать колкостями. Потом стал злиться. Но не отступал. Это раздражало Алека сильнее, чем он был готов признать. Не потому, что видел в Джейсе угрозу, а потому, что за каждой попыткой сблизиться чувствовалась знакомая и почти жалкая потребность в принадлежности. Та самая потребность, которую Алек когда-то тщательно изучил, препарировал и вырезал из собственной психики, словно воспалённый орган. Люди искали семью, поддержку и тепло. Алек искал знания, ресурсы и способы стать сильнее. Обе стратегии были эффективны, но его метод имел важное преимущество: он не требовал открывать грудную клетку и доверять кому-то доступ к сердцу. Изабель, напротив, тянулась к Джейсу с естественностью цветка, поворачивающегося к солнцу. Она смеялась над его шутками, слушала его истории, делилась секретами и постепенно строила ту эмоциональную структуру, которую большинство людей называли семьёй. Алек наблюдал за этим с холодным интересом исследователя. Некоторые дети коллекционировали кукол. Некоторые - друзей. Изабель, судя по всему, коллекционировала привязанности. Что ж, у каждого свои хобби. Когда Джейс в очередной раз потребовал настоящего поединка, Алек неожиданно согласился. Во-первых, это позволяло окончательно расставить акценты. Во-вторых, ему было любопытно проверить, насколько исключительным окажется главный герой. В-третьих, у него было особенно хорошее настроение, а это, как давно следовало усвоить всем окружающим, редко заканчивалось для них чем-то приятным. Кроме того, Алека искренне интересовало, насколько талантливым окажется любимый проект Валентина Моргенштерна, если лишить его красивых слов, уверенной улыбки и иллюзии собственной исключительности. Алек не собирался калечить его. В этом не было необходимости. Физическая боль проходила слишком быстро. Куда полезнее было сломать не тело, а иллюзию: представление Джейса о том, что сила, настойчивость и отчаянное желание быть принятым могут что-то изменить. В тренировочном зале присутствовали только трое: сам Алек, Джейс и Изабель. Последняя настояла на том, что хочет посмотреть на бой двух старших братьев, представляя его почти как дружеское соревнование. Эта мысль показалась Алеку настолько наивной, что он едва удержался от смеха. Изабель смотрела на Джейса так, как дети смотрят на солнечный луч после долгой зимы. На Алека она так никогда не смотрела. Ему доставались осторожность, восхищение и страх - странная смесь, слишком похожая на отношение к красивому оружию, которое лучше не брать в руки без разрешения. Для Джейса же предстоящий поединок имел почти сакральное значение. Где-то в глубине души он всё ещё надеялся, что если сумеет показать силу, выдержку и талант, то сумеет наконец заслужить уважение человека, которого, несмотря ни на что, продолжал воспринимать как старшего брата. С первых же секунд стало очевидно, что Джейс действительно исключителен. Он был быстрым, агрессивным, интуитивным, с почти звериным чувством дистанции и врождённым стремлением к победе. В любой другой ситуации Алек, возможно, испытал бы уважение. Но уважение требует внутренней устойчивости, а Джейс по-прежнему сражался так, будто пытался доказать собственное право на существование. Именно это делало его предсказуемым. Алек двигался с ленивой грацией крупного хищника, которому заранее известен исход охоты. Он уклонялся в последний момент, позволял клинку Джейса касаться ткани одежды, создавал опасную иллюзию, будто победа находится на расстоянии вытянутой руки, а затем наносил удар. Каждое движение было выверено не для максимального повреждения, а для максимального унижения. Удар в нервный узел под локтем. Резкий выпад в солнечное сплетение. Подсечка, заставившая Джейса рухнуть на колени. Захват, выворачивающий плечо ровно до той грани, за которой боль становится почти ослепляющей.  Достаточно боли, чтобы запомнить. Недостаточно, чтобы прекратить бой. Каждый раз Алек отступал на шаг и спокойно ждал, пока противник поднимется. На его губах играла мягкая, почти ласковая улыбка, и именно она ломала Джейса сильнее всего. В этой улыбке не было ни ярости, ни ненависти - только холодное, интеллектуальное удовольствие, с которым учёный наблюдает за особенно удачным экспериментом. В какой-то момент, сквозь боль, унижение и отчаянные попытки вдохнуть, Джейс с ужасающей ясностью понял, что именно пугает его в старшем брате. Алек напоминал Майкла Вэйланда не внешностью и даже не манерами. Он напоминал его самой сутью. Тем же безупречным самоконтролем. Тем же ледяным спокойствием. Тем же страшным ощущением, что причинение боли для него является не вспышкой эмоций, а тщательно рассчитанным методом обучения. Майкл Вэйланд тоже мог улыбаться почти ласково, когда Джейс лежал на полу, не в силах подняться, и объяснять, что всё это делается исключительно ради его же блага. И именно это воспоминание сломало Джейса сильнее, чем любой удар. - Вставай, - спокойно произносил Алек. И Джейс поднимался. Снова атаковал. Снова падал. Когда очередной удар выбил воздух из лёгких и заставил его рухнуть на пол, захлёбываясь беспомощным вдохом, Изабель не выдержала. - Прекрати! Она бросилась вперёд, пытаясь закрыть Джейса собой. Алек даже не повернулся полностью. Лёгкий разворот корпуса, короткое движение кистью и тыльная сторона ладони с сухим хлопком ударила девочку по лицу. Изабель отлетела назад и упала на каменный пол, прижимая ладонь к стремительно краснеющей щеке. В её глазах блестели слёзы, не столько от боли, сколько от потрясения. В тренировочном зале повисла тяжёлая тишина. Алек перевёл взгляд с Джейса на сестру и тихо рассмеялся. Искренне. Почти нежно. Слёзы Изабель не произвели на него нужного ей эффекта. Они не вызвали вины, жалости или желания объясниться. Только лёгкое раздражение: дети всегда почему-то считали, что боль становится значительнее, если к ней добавить воду. - Если вы настолько слабы, - произнёс он мягким голосом, - держитесь от меня подальше. Он убрал оружие, развернулся и вышел, не оглядываясь и не замедляя шаг. И не испытывая ни малейшего чувства вины. Почему он должен сожалеть? Он лишь продемонстрировал объективную реальность. Мир не делает скидок за хорошие намерения, а привязанность никогда не заменяет силу. Достижение получено: Разбитое золото Тип: Психологическое достижение Редкость: Редкое Условие получения: Вы уничтожили иллюзию избранного ребёнка, не нанеся ему необратимого физического вреда. Некоторые сияют только потому, что ещё не встречали того, кто умеет гасить свет. Эффект: • + к психологическому давлению на противников младшего возраста / эмоционально нестабильных целей • + к навыкам анализа боевого поведения • репутация «опасный старший наследник» внутри Института. Вы не победили Джейса Вэйланда. Вы показали ему, что победа никогда не была рядом. Достижение получено: Старший брат из кошмаров Тип: Психологическое достижение Редкость: Редкое Условие получения: Вы разрушили идеализированный образ семейной фигуры и заняли в сознании ребёнка место, которое отныне будет ассоциироваться со страхом, болью и опасным уважением. Эффекты: •Повышено психологическое воздействие на младших и эмоционально зависимых противников •Усилена репутация внутри Института как опасной и непредсказуемой фигуры •Повышена сопротивляемость попыткам вызвать чувство вины через семейные связи •Обновлены отношения с Джейсом Вэйландом и Изабель Лайтвуд. Не все старшие братья учат защищать. Некоторые учат, что самые опасные чудовища могут носить твою фамилию. В тот вечер Джейс помог Изабель подняться. Изабель принесла лёд и обработала его синяки. Они долго сидели рядом, делясь историями, страхами и той особой формой детской боли, которую взрослые обычно предпочитают не замечать. Именно тогда между ними возникло нечто подлинное - не политический союз, не формальное обязательство и не случайная близость, а настоящая семья. Без условий. Без расчётов. Без необходимости заслуживать право быть рядом. С этого дня Джейс и Изабель стали братом и сестрой во всём, кроме происхождения. Алек же окончательно превратился в фигуру, которую они одновременно боялись, ненавидели и против собственной воли уважали. Они избегали оставаться с ним наедине и постепенно перестали ждать, что однажды он изменится. Сам Алек не воспринимал это как потерю. Скорее как естественную сортировку. Некоторые люди строят жизнь вокруг любви. Другие вокруг силы. Редко кому удаётся по-настоящему владеть и тем, и другим. Алек, как и всегда, предпочитал инвестировать в то, что приносит более предсказуемую отдачу. Парабатаями они так и не стали. И спустя годы ни один из них не счёл это трагедией.

***

В первые дни после прибытия в Институт Нью-Йорка Джейс искренне считал, что ему повезло. После долгих лет, проведённых рядом с Майклом Вэйландом, человеком, которого он продолжал любить с той упрямой детской преданностью, что переживает даже страх, сама идея новой семьи казалась почти невероятной. Да, отец был строгим. Да, временами жестоким. Да, его взгляд часто скользил сквозь Джейса, словно пытаясь увидеть в нём кого-то другого. Но именно этот человек научил его держать меч, вставать после падений и никогда не показывать слабость. Смерть Майкла оставила в душе Джейса зияющую рану, и потому Лайтвуды представлялись не просто новым домом, а шансом снова стать частью чего-то большего. Роберт производил впечатление человека надёжного и сильного. Мариза смотрела внимательно, но без привычной угрозы, скрытой за ласковыми интонациями. Изабель оказалась шумной, искренней и удивительно тёплой, а еще была ровесницей, так что они быстро нашли общий язык. А ещё был Александр. Старший сын. Первенец рода. Тот, о ком в доме говорили редко, но всегда с осторожностью. С самого первого взгляда Джейс почувствовал странное притяжение. Алек держался так, словно между ним и окружающим миром существовала невидимая стеклянная стена. Он был спокойным, собранным и до пугающего уверенным в себе. В каждом движении чувствовалась сила, которую не нужно было демонстрировать. В каждом взгляде холодный интеллект, замечающий больше, чем следовало бы человеку его возраста. Джейс не мог этого объяснить, но почти сразу начал воспринимать Алека как старшего брата. Не формально. По-настоящему. Возможно, потому, что впервые встретил человека, рядом с которым сам мир словно становился острее и опаснее. Возможно, потому, что за ледяным равнодушием ощущалась знакомая боль. А возможно, потому, что в глубине души Джейс всё ещё оставался ребёнком, отчаянно желавшим, чтобы кто-то более сильный однажды сказал: «Ты больше не один». Именно поэтому он продолжал возвращаться. Он искал не дружбу в обычном смысле. Он искал признание. Хотя бы короткий взгляд, означающий: «Я вижу тебя». Хотя бы одно слово, подтверждающее, что его присутствие имеет значение. Но каждый раз натыкался на холодную, почти математическую жестокость. Алек не злился. Не кричал. Не спорил. Он просто отсекал любые попытки сближения с такой же лёгкостью, с какой опытный хирург удаляет повреждённую ткань. Сначала Джейс убеждал себя, что это лишь защитная реакция. Потом что достаточно проявить терпение. Затем что сила и настойчивость рано или поздно заслужат уважение. После поединка в тренировочном зале эти иллюзии умерли окончательно. Когда Алек улыбался, наблюдая, как он корчится от боли, Джейс увидел не старшего брата. И даже не соперника. Он увидел ту часть Майкла Вэйланда, которую всегда боялся, но до последнего отказывался осуждать. Ту ледяную отстранённость. То спокойное убеждение, что боль является лучшим учителем. То почти нежное выражение лица, от которого становилось страшнее, чем от любого крика. И когда Алек ударил Изабель, единственного человека в этом доме, который без колебаний протянул ему руку, что-то внутри Джейса окончательно сломалось. В тот момент исчезла последняя надежда. Он больше не хотел признания этого человека. Не хотел его уважения. Не хотел даже понимания. Осталось лишь горькое осознание того, что некоторые люди не становятся чудовищами под воздействием обстоятельств. Некоторые настолько глубоко срастаются со своей болью, что начинают считать её единственно правильным способом существования. С того дня Джейс перестал смотреть на Алека как на брата и начал смотреть на него как на врага. Не открытого. Не очевидного. Но куда более опасного, чем большинство демонов, которых ему только предстояло встретить. И если раньше он мечтал, что однажды Алек им гордился бы, то теперь желал лишь одного. Никогда не стать похожим на него. Институт Нью-Йорка. 2014–2015 годы После того дня Джейс и Изабель действительно стали держаться от Алека на расстоянии. Не сразу, разумеется. Детская надежда умирает медленнее, чем следовало бы из соображений эффективности. Джейс ещё некоторое время пытался смотреть на него с вызовом, Изабель — с обидой, которую прятала за гордо поднятым подбородком, но постепенно оба усвоили простую истину: Александр Лайтвуд не был старшим братом в привычном смысле слова. Он не был тем, к кому приходят за утешением, советом или защитой от ночных кошмаров. Он был фигурой на границе их мира - холодной, опасной, слишком сильной и слишком непредсказуемой, чтобы рядом с ним можно было чувствовать себя в безопасности. В какой-то момент они перестали стучаться в закрытые двери. Алек не стал их останавливать. Напротив, воспринял это как долгожданное проявление здравого смысла. Эмоциональная дистанция была одной из немногих вещей, которые люди, при достаточной боли, всё же учились соблюдать. Последующие месяцы стали для Александра временем стремительного и почти пугающе системного роста. Со стороны это выглядело как обычное взросление талантливого подростка: безупречная дисциплина, выдающиеся результаты на тренировках, всё более частые ночные патрули и растущая репутация одного из самых перспективных молодых охотников Института Нью-Йорка. Однако внешняя картина отражала лишь ничтожную часть происходящего. Внутри каждый день превращался в последовательность тщательно выстроенных циклов: физическая подготовка, работа с оружием, изучение магии, анализ информации, рунические эксперименты, Барьеры, практические задания и многочасовые ночные операции в городе, который постепенно раскрывался перед ним не как место для жизни, а как сложная многоуровневая система угроз, ресурсов и скрытых возможностей. К шестнадцати годам Александр Лайтвуд достиг сорок шестого уровня. Для любого другого это число могло бы быть всего лишь красивым показателем в интерфейсе Системы, но Алек прекрасно понимал, что за ним стоят тысячи часов боли, концентрации и последовательного саморазрушения ради последующего усиления. Его тело стало быстрее, выносливее и опаснее. Память приобрела почти болезненную точность. Реакция очистилась от лишних движений. А сознание окончательно привыкло существовать в четырёх параллельных потоках. Война непрерывно оценивала дистанции, траектории, угрозы и вероятности победы. Голод впитывал знания с ненасытностью существа, давно отказавшегося от мысли, что информации может быть достаточно. Чума вскрывала ложь, страхи и скрытые мотивы окружающих с методичностью патологоанатома. Смерть, самый тихий и важный из потоков, почти никогда не говорила, но именно её присутствие позволяло принимать окончательные решения без колебаний, сожалений и дрожи в руках. Магия открылась Алеку не как чудо и не как романтический дар, а как ещё один язык, подчиняющийся структуре, логике и дисциплине. Его Гримуар Пустоты и Пепла, скрытый в Инвентаре и недоступный для чужих глаз, постепенно превращался в личную энциклопедию силы. На его страницах накапливались рунические исследования, сигильные конструкции, теневые техники, зеркальные и сонорные эксперименты, алхимические заметки и холодные выводы, полученные в результате практики. Он никогда не относился к магии как к замене оружию. Напротив, магия была для него инструментом повышения эффективности. Незаметная печать отвода взгляда, теневая нить, искажающая восприятие, краткий звуковой импульс, сбивающий дыхание, или тщательно подготовленная ловушка на дверном косяке зачастую оказывались гораздо полезнее, чем демонстративный выброс силы. Алек давно усвоил простую истину: большинству людей и существ для смерти требовалось удивительно мало, если правильно выбрать момент. Особое место в его жизни заняли ночные патрули. Днём Институт принадлежал политике, семейным интригам, ожиданиям Маризы и Роберта и бесконечным социальным ритуалам, которые Алек находил утомительными. Ночью же город принадлежал тем, кто умел видеть в темноте закономерности. Нью-Йорк постепенно раскрывался перед ним как гигантская карта охоты, где линии света пересекались с пятнами тьмы, а запах магии, крови, страха и денег создавал сложную и почти красивую систему взаимосвязей. Он знал пожарные лестницы, заброшенные переходы, слепые зоны камер, маршруты полицейских патрулей и районы, где демоны чаще всего находили добычу. На крышах, под дождём и среди мерцающих огней Манхэттена, Алек впервые почувствовал то редкое состояние, которое можно было бы назвать внутренним соответствием среде. Мир был опасен, жесток и бесконечно сложен. Именно поэтому он чувствовал себя в нём удивительно естественно. Через мир примитивных Алек постепенно вышел на даркнет. Сначала как на источник данных, затем как на рынок слухов, компромата и преступных сетей, а позже как на ещё одну шахматную доску, где фигурировали политики, банкиры, торговцы людьми и другие представители человечества, убедительно доказывавшие, что демоны далеко не всегда являются самыми отвратительными существами в городе. Он создавал альтернативные личности, финансовые маршруты, подставные компании и цифровые цепочки, скрывающие истинного оператора. Деньги были полезны, но не представляли особого интереса сами по себе. Настоящей валютой оставалась информация, а информация почти всегда вела к более крупным структурам власти. Однажды в закрытых каналах три дня обсуждали исчезновение торговца детьми, которого нашли мёртвым в собственной бронированной спальне без следов взлома. Через неделю похожим образом умер его бухгалтер. Потом человек, отвечавший за перевозки. Затем нотариус, оформлявший фиктивные опеки, и хирург, стиравший следы побоев с тел детей перед передачей новым владельцам. Сеть не рухнула сразу. Алек не любил беспорядок. Он позволил ей ещё несколько недель думать, что происходит внутренняя борьба за власть, а сам тем временем собирал списки клиентов, маршруты, пароли, счета и слабые места. Только когда последние двери оказались отмечены, а самые ценные данные сохранены в нескольких независимых хранилищах, Атропос перерезал центральную нить. В другой раз он три недели следил за группой примитивных политиков, финансировавших охоту на нижнемирцев ради развлечения. Они считали себя коллекционерами экзотического опыта, платили оборотням за подставные бои, покупали кровь вампиров как наркотик и заказывали у продажных магов амулеты из костей тех, кого ещё вчера называли разумными существами. Алек не испытывал к Нижнему миру сентиментальной любви, но относился к подобным развлечениям с глубоким профессиональным презрением. Существа, убивающие ради удовольствия, редко бывали по-настоящему опасны. Обычно они просто слишком долго оставались безнаказанными. Первый умер от идеально рассчитанного выстрела в собственной машине, второй в номере отеля, где камеры внезапно смотрели не туда, третий выжил достаточно долго, чтобы передать все компрометирующие материалы нужным людям и до конца жизни бояться каждого блика на стекле. В закрытых сетях его сначала называли Ghost Thread - Призрачная Нить. Позднее закрепилось другое имя: Атропос, в честь мойры, перерезающей нить жизни. Это прозвище вызвало у Алека редкое чувство сухого эстетического удовлетворения. Название было точным, почти математически безупречным. Смерть редко приходит с криками и драмой. Чаще всего она появляется тихо, издалека и без предупреждения, в тот момент, когда человек ещё не осознаёт, что его будущее уже закончилось. В какой-то момент слухи начали жить отдельно от него: одни утверждали, что Атропос был группой наёмников, другие - старым военным призраком, сбежавшим из секретной лаборатории. Алек не исправлял ни одну версию. Заблуждение, если его правильно направить, работало не хуже щита. Среди нижнемирцев имя Атропоса тоже начало всплывать шёпотом. Не как имя спасителя, нижнемирцы редко позволяли себе такую роскошь, а как странная закономерность. Там, где исчезали охотники за оборотнями, торговцы кровью вампиров или покупатели магических детей, через несколько недель появлялся слух о невидимом стрелке. Никто не знал, кто он. И меньше всего кто-либо предполагал, что за этим стоит нефилим из рода Лайтвудов. Титул получен: Атропос Тип: скрытый городской титул Статус: неизвестен Конклаву Описание: Имя, появившееся в закрытых сетях после серии невозможных смертей. Никто не знает, человек вы, группа, призрак или ошибка в системе. Эффект: •Повышена скрытность в мире примитивных. •Повышено психологическое давление на преступные структуры. •Повышена эффективность операций против организованных сетей. •Открыты навыки: Нить приговора, Безымянный стрелок, Охота на структуру. Нить не обязана знать имя того, кто её перерезал. При этом окружающие видели лишь отдельные фрагменты целого. Для Маризы и Роберта он оставался старшим сыном, всё менее управляемым, но слишком полезным, чтобы от него отказаться. Но всё же, Мариза всё чаще смотрела на старшего сына так, как политики смотрят на союзника, который становится слишком сильным, чтобы оставаться управляемым. Для Ходжа учеником, чьи способности одновременно внушали гордость и тревогу. Иногда Ходж ловил себя на мысли, что уже не учит Александра, а лишь старается не оказаться среди его будущих противников. Для Джейса и Изабель холодной и опасной фигурой на краю семейной структуры. Для Конклава исключительно перспективным молодым охотником. Для преступного мира слухом. Для даркнета Атропосом. Для Системы проектом, который только начинал раскрывать собственный потенциал. Алек не испытывал от этой множественности никакого внутреннего конфликта. Напротив, он находил в ней своеобразную гармонию. Люди редко видят целое, они выбирают удобный фрагмент, объявляют его истиной и продолжают жить, пока реальность не приходит за ними с клинком, обвинением или пулей. Александр же предпочитал оставаться множеством версий одновременно: наследником Лайтвудов, учеником Ходжа, магом с невидимым гримуаром, охотником Института, снайпером на крышах и чужой последней секундой. И, стоя ночью на высоте очередного небоскрёба, чувствуя под пальцами холод металла, а в сознании спокойное молчание Смерти, он всё яснее понимал одну простую вещь. Он больше не ждал, когда мир попытается его сломать. Теперь он сам постепенно становился тем, обо что этот мир будет ломаться.    Прошло несколько месяцев с приезда Джейса, Алек уже привык к ночному городу, и именно одна такая ночь изменила отношения Нижнего мира к нему. Ночной патруль всегда нравился Алеку больше, чем он был готов признать. В такие часы Нью-Йорк переставал притворяться цивилизованным и становился тем, чем являлся на самом деле: огромным живым организмом, где под блеском витрин, рекламных огней и небоскрёбов скрывались страх, одиночество, жадность, надежда и бесконечное стремление выжить. Днём город лгал. Ночью говорил правду. И, возможно, именно поэтому Алек чувствовал себя здесь удивительно органично. Патруль продолжался уже несколько часов. Было около трёх ночи. Он проснулся ещё в четыре утра предыдущего дня, успел потренироваться, пройти через два Барьера, провести несколько часов в библиотеке, отработать новые рунические конструкции и успеть на почти обязательные семейные ужины, которые неизменно оставляли после себя лёгкое ощущение интеллектуального загрязнения. К этому моменту даже его улучшенная физиология начинала настойчиво напоминать, что человеческому телу всё же требуется сон. Он уже мысленно представлял горячий душ, крепкий кофе и несколько часов в объятиях относительной тишины собственного крыла, когда мир, как это часто бывало, решил напомнить, что планы смертных не имеют особого значения. Тихий детский плач прорезал ночную тишину, словно тонкая игла. Алек замер. Усталость исчезла мгновенно. Не потому, что он внезапно стал благородным героем. И уж точно не потому, что в глубине души скрывался нераскрытый источник сентиментальности. Просто существовали определённые категории звуков, на которые его сознание реагировало быстрее мысли. Плач ребёнка. Крик боли. Звук страха. Когда-то, в другой жизни, он сам слишком часто был тем ребёнком, которого никто не спешил спасать. Он редко позволял себе вспоминать об этом. Но тело помнило лучше разума. И потому уже в следующую секунду он мчался по крышам в направлении источника звука, холодный, сосредоточенный и смертельно опасный. Переулок оказался узким и плохо освещённым. Вода блестела в выбоинах асфальта, мусорные контейнеры отбрасывали длинные тени, а в центре этой неэстетичной декорации разворачивалась сцена, вызвавшая у Алека настолько чистое и ясное раздражение, что он даже перестал ощущать сонливость. Маленькая девочка лет восьми или девяти стояла, вжавшись спиной в кирпичную стену. Её плечи дрожали, по покрасневшим щекам текли слёзы, а тонкий змеиный хвост судорожно обвивался вокруг ног. Над небольшими рогами дрожали капли дождя. Вокруг неё кружили несколько низших демонов, явно наслаждаясь собственной численностью и безнаказанностью. Ребёнок мага. Совсем маленький. Один. Испуганный до дрожи. Алек почувствовал, как внутри поднимается знакомая ледяная ярость, не хаотичная, не эмоциональная, а предельно чистая и сосредоточенная. Он никогда не испытывал особой симпатии к концепции семьи. Слишком часто это слово служило лишь благородной вывеской для контроля, равнодушия и лицемерия. Семья, любовь, забота- красивые конструкции, которыми взрослые оправдывали собственную несостоятельность. Но дети не имели к этому отношения. Дети не выбирали, в каких мирах рождаться и каким чудовищам доверять свою жизнь. И если взрослые не справлялись со своей единственной обязанностью, защищать тех, кто слабее, значит, кто-то должен был сделать это вместо них. Хотя бы однажды. Хотя бы для этого ребёнка. - Ну конечно, - почти беззвучно произнёс Алек, извлекая оружие. - Демоны, нападающие на восьмилетку. Предел эволюции. Первый выстрел прозвучал одновременно с его появлением. Затем второй. Третий. Он двигался быстро, почти красиво. Каждый удар был точен, каждый шаг выверен. Демоны умирали, так и не успев осознать, что охота внезапно сменила направление. Через несколько секунд в переулке остались только пепел, запах серы и тяжёлое детское всхлипывание. Алек медленно убрал оружие и опустился на одно колено. Девочка смотрела на него огромными заплаканными глазами. В этих глазах было то, что он слишком хорошо понимал: ужас, недоверие и отчаянная надежда, что на этот раз опасность действительно закончилась. Он слегка смягчил выражение лица. Для Александра Лайтвуда это было почти эквивалентом объятий. - Всё хорошо, принцесса, - сказал он тихо. - Монстры закончились. Теперь ты под моей юрисдикцией. Девочка моргнула, словно обдумывая услышанное, а затем внезапно бросилась ему на шею. Алек замер. Это ощущение, маленькое тёплое тело, прижавшееся к нему с абсолютным доверием, было настолько непривычным, что на мгновение он почувствовал странную пустоту под рёбрами. Не боль. Не нежность. Скорее тихое осознание того, что существуют формы близости, которых он никогда по-настоящему не понимал. Но он всё же осторожно обнял её в ответ. - Как тебя зовут? - Рокси, - всхлипнула девочка. Затем серьёзно посмотрела ему в глаза. - Ты мой принц? На губах Алека появилась едва заметная усмешка. - Исключительно ночью. Он поднял её на руки, и Рокси доверчиво прижалась к его плечу, словно они были знакомы всю жизнь. Пока они шли по мокрым улицам, девочка постепенно успокаивалась и рассказывала о своей великой драме: родители, по её мнению, совершенно не понимали, насколько жизненно необходимы друзья её возраста, и потому она приняла стратегическое решение сбежать из дома. Кроме того, она предусмотрительно выбросила браслет-маячок, чтобы мама не смогла её найти. Алек слушал молча. В словах восьмилетнего ребёнка было больше последовательности, чем во многих заседаниях Конклава. По дороге он достал из Инвентаря леденец и вручил его с торжественностью, достойной передачи легендарного артефакта. Это окончательно закрепило его статус спасителя, принца и, вероятно, временного вассала королевства детской логики. На середине рассказа о несправедливости взрослых Рокси начала клевать носом и всё равно упрямо продолжала держаться за ворот его куртки, словно боялась, что принц исчезнет раньше времени. Алек смотрел на маленькие пальцы, сжавшие ткань, и не знал, что раздражало его сильнее: её доверие или то, что он почему-то не хотел его разрушать. Когда они подошли к роскошной высотке на Верхнем Ист-Сайде, Алек невольно отметил, что Верховные маги, похоже, весьма успешно монетизировали бессмертие. Проснувшись, Рокси указала нужную квартиру. Алек нажал кнопку домофона и тут же бесшумно растворился в тени. - Кто? - голос женщины звучал резко и почти хищно. - Это я, мамочка! В ту же секунду интонация изменилась. - Рокси! Девочка моя! Дверь распахнулась почти мгновенно. На пороге появилась Катарина Лосс - взъерошенная, босая, ослепительно красивая и смертельно напуганная. Голубые волосы рассыпались по плечам, а все три глаза были широко раскрыты. Рокси бросилась к ней. - Мамочка! Мой принц спас меня от злых монстров! Катарина крепко прижала дочь к себе, затем подняла взгляд на пустой коридор. Но спасителя уже не было. Лишь едва заметное движение теней и тонкое ощущение холодной, невероятно собранной силы свидетельствовали о том, что это не было детской фантазией. В соседнем переулке Алек прислонился к кирпичной стене и устало прикрыл глаза. Он мог уйти сразу после боя. Мог оставить ребёнка на улице. Мог поступить так, как поступило бы большинство нефилимов, а затем объяснить собственное бездействие сложными историческими противоречиями между расами. Но не сделал этого. Не потому, что считал себя хорошим человеком. Не потому, что стремился заслужить чью-то благодарность И даже не потому, что верил в идею семьи. На самом деле он относился к этой идее с изрядной долей скепсиса. Просто существовали вещи, которые были настолько очевидны, что не требовали философских дискуссий. Дети не должны плакать в тёмных переулках. Дети не должны учиться тому, что никто не придёт. И если мир снова пытался преподать этот урок, Алек неизменно становился тем, кто его отменял. Даже если сам так и не научился верить в сказки о счастливых семьях. Достижение получено: Принц ночного города Вы спасли ребёнка, не ожидая награды, признания или выгоды. Некоторые связи начинаются не с крови, а с выбора. Награда: Повышена репутация среди Нижнего мира. Создана скрытая легенда: Ночной принц *** Катарина ещё долго стояла в дверях, прижимая к себе Рокси так крепко, словно пыталась убедиться, что маленькое тёплое тело действительно находится здесь, а не является жестокой иллюзией, порождённой бессонной ночью, паникой и тем первобытным ужасом, который испытывает всякий родитель, когда на краткое мгновение мир позволяет себе намекнуть, насколько хрупким может быть его счастье. Девочка уже увлечённо облизывала леденец и между делом рассказывала о том, как её «принц» расправился со «злыми монстрами», как нёс её на руках и как, по всей видимости, официально вступил в должность ночного защитника королевства. Катарина слушала вполуха, машинально перебирая пряди дочери и одновременно пытаясь справиться с тем медленным, запоздалым ужасом, который приходит лишь тогда, когда опасность уже миновала и разум наконец позволяет себе осознать, что именно могло произойти. Ещё час назад она была готова перевернуть весь Нижний мир Нью-Йорка. Она подняла на ноги Рагнора, связалась с несколькими знакомыми магами, уже собиралась написать Магнусу и всерьёз обдумывала, не обратиться ли даже к Рафаэлю Сантьяго, несмотря на его раздражающую привычку превращать любую помощь в безупречно структурированную лекцию о дисциплине, ответственности и том, почему молодёжь окончательно утратила чувство самосохранения. Мысль о том, что её дочь, её маленькая, упрямая, невозможная Рокси, могла остаться одна в ночном городе, полном демонов, охотников, вампиров и существ, которых Катарина предпочитала не перечислять вслух, разрывала ей сердце. А теперь ребёнок сидел у неё на руках и с полной серьёзностью заявлял, что спасителя зовут «Принц». - Он был очень красивый, - сообщила Рокси, облизывая леденец. - И очень серьёзный. Почти не улыбался. Но всё равно хороший. Катарина закрыла глаза. Красивый. Серьёзный. Молчаливый. Это описание подходило примерно к половине существ, которые по тем или иным причинам считали Нью-Йорк своим домом. - И у него были очень синие глаза, - добавила Рокси с той важностью, с какой дети сообщают сведения государственного значения. - И он пах как снег, старые книги и дождь. А ещё был другой запах. Странный. Как иногда пахнут тётя Камилла и дядя Раф. Катарина медленно открыла глаза. Запах крови. Совсем слабый, почти выветрившийся, но достаточно знакомый, чтобы даже ребёнок, выросший среди магов, вампиров и прочих ночных обитателей Манхэттена, сумел его узнать. Это было уже значительно поэтичнее. И, к сожалению, ничуть не полезнее.

***

Через полчаса в её гостиной сидел Рагнор Фелл, мрачный, как личное проклятие древнего божества, и одновременно настолько напряжённый, что зелёная кожа казалась темнее обычного. Несмотря на привычное выражение глубочайшего раздражения ко всему сущему, он держал Рокси на руках с такой осторожностью, словно она была самым ценным артефактом в мире и любой неосторожный жест мог нарушить хрупкое равновесие вселенной. На диване напротив расположился Магнус Бейн. Разумеется, безупречно одетый. Или, учитывая количество открытой кожи, стратегически расположенных украшений и вызывающе роскошных тканей, безупречно раздетый. Всё зависело исключительно от точки зрения. Разумеется, с бокалом чего-то дорогого, подозрительно переливающегося и, вероятно, способного нарушать несколько международных магических соглашений. Разумеется, ведущий себя так, словно любые семейные катастрофы существуют исключительно для того, чтобы сделать вечность чуть менее скучной. - Итак, - протянул Магнус, задумчиво покачивая бокал. - Наш таинственный герой. Высокий, красивый, трагически серьёзный, пахнет дождём, библиотекой и кровью. Если бы я был склонен к романтизации, то уже заказал бы художнику серию портретов. - Он принц, - немедленно поправила Рокси. - Прошу прощения, - Магнус приложил руку к груди. - Высокий, красивый и оскорбительно благородный принц. Рагнор тяжело вздохнул. - Если бы ты относился к происходящему хотя бы вполовину так серьёзно, как к выбору лака для ногтей, это было бы полезнее. - Во-первых, это не лак, а эстетическая позиция. Во-вторых, я вполне серьёзен, - невозмутимо ответил Магнус. - Ребёнка мага спас нефилим. Не отчитал, не передал Конклаву, не сделал вид, что ничего не заметил, а просто спас. Признаюсь, я не был готов к такому уровню жанрового предательства. Уничтожил демонов, отнёс ребёнка домой и исчез, не потребовав ни благодарности, ни услуги, ни политических дивидендов. Катарина молча поглаживала волосы дочери. - Он был очень молод, - тихо сказала Рокси с той серьёзностью, которая бывает только у исключительно наблюдательных детей. - Ну… не взрослый-взрослый. Просто большой мальчик. Может раза в два старше меня. Но глаза у него были очень старые. И совсем не страшные. - Ещё лучше, - пробормотал Магнус. - Загадочный юный рыцарь, страдающий, вероятно, хроническим недосыпом и тяжёлой формой экзистенциального кризиса. И в этот момент он едва заметно замер. На пальцах правой руки, скрытые кольцами, тончайшие золотые цепи, обычно неподвижные, дрогнули. Совсем слабо. Почти незаметно. Будто откликнулись на нечто бесконечно далёкое и в то же время неизбежное. Магнус опустил взгляд на собственную руку. Цепи вновь замерли, словно ничего не произошло. Он не подал виду. Подобные вещи случались крайне редко. Существовали силы, которые нельзя было создать искусственно и невозможно было уничтожить одной лишь волей. Связь соулмейтов принадлежала именно к таким явлениям. У одних она проявлялась в виде слов, у других - через сны, шрамы или зеркальные ощущения. У Магнуса это были кольца и тончайшие золотые цепи, появившиеся ещё в детстве и с тех пор ставшие такой же естественной частью его жизни, как собственные руки. Обычно они оставались неподвижными. Лишь в редчайших случаях, ещё до личной встречи, судьба позволяла им отозваться на присутствие человека, чья душа была способна изменить траекторию его существования. Это не означало любви. Не обещало счастья. Не гарантировало взаимности. Соулмейт не был идеальной половиной или романтической наградой. Иногда он становился величайшим благословением. Иногда самым болезненным испытанием. Но всегда оставался человеком, после встречи с которым жизнь уже никогда не возвращалась к прежнему руслу. Разумеется, это ничего не доказывало. И всё же Магнус, проживший достаточно долго, чтобы почти разучиться удивляться, впервые за многие годы столкнулся с ощущением, которому не мог подобрать рационального объяснения. Это не было страхом. И не было тревогой. Скорее тихим, настойчивым беспокойством, тем особым чувством, которое возникает, когда древняя интуиция внезапно шепчет, что судьба только что незаметно вошла в комнату. - Ты сейчас снова думаешь о чём-то драматичном? - сухо спросил Рагнор. Магнус медленно поднял глаза и улыбнулся своей самой ленивой улыбкой. - Когда ты знаешь меня так давно, это перестаёт быть вопросом. Катарина покачала головой. - Кем бы ни был этот мальчик, я перед ним в долгу. - Мы оба, - спокойно сказал Рагнор. Магнус сделал глоток и задумчиво посмотрел в окно, где отражались огни ночного Манхэттена. - Мне нравится сама идея его существования, - протянул он. - Нефилим, который в три часа ночи спасает ребёнка, вручает ей леденец и исчезает, как плохо социализированный сказочный принц. Это почти оскорбительно романтично. - Ты видишь романтику даже в налоговых декларациях, - заметил Рагнор. - И именно поэтому моя жизнь значительно интереснее твоей. На мгновение задумавшись, Магнус щелчком пальцев превратил переливающийся коктейль в янтарный виски, в глубине которого медленно кружились золотые искры. - Камилла, без сомнения, решила бы, что это знак судьбы и повод устроить бал-маскарад, — продолжил он. - Рафаэль, напротив, немедленно составил бы свод правил поведения для детей, склонных убегать среди ночи. И, как ни раздражает меня эта мысль, оба в чём-то были бы правы. Он покрутил бокал в пальцах и добавил уже тише: - Знаешь, что раздражает меня больше всего? Теперь мне действительно придётся найти этого ребёнка. А я и без того достаточно занят. Камилла уже вторую неделю считает, что её драматические страдания из-за очередного конфликта с Рафаэлем должны иметь приоритет над моим расписанием, а сам Рафаэль по-прежнему смотрит на меня так, будто я лично изобрёл декаданс. - Ты и изобрёл, - сухо заметил Рагнор. - Возможно, - с достоинством согласился Магнус. Катарина опустила взгляд на Рокси, уже начинавшую засыпать у Рагнора на руках. Её сердце всё ещё болезненно сжималось при мысли о том, что могло случиться. И одновременно внутри росло новое чувств, глубокая, почти материнская благодарность к неизвестному мальчику, который не прошёл мимо там, где большинство, вероятно, отвернулось бы. - Если когда-нибудь этому ребёнку понадобится помощь, - тихо сказала она, - я приду. Рагнор коротко кивнул. - И я не забуду. Магнус покрутил бокал в пальцах, наблюдая за игрой света в жидкости. В его золотисто-карих глазах мелькнуло выражение, которое редко замечали даже самые близкие. Искренний интерес. И едва уловимое предвкушение. Рокси, уже почти уснув, сонно пробормотала: - Мой принц обязательно придёт ещё. Катарина поцеловала дочь в лоб. - Возможно, - прошептала она. Магнус вновь коснулся пальцами своих колец. Цепи оставались неподвижными. Но где-то глубоко внутри уже поселилось редкое чувство. Предвкушение. Словно сама судьба, обычно столь театральная, капризная и невыносимая, только что мимоходом коснулась его плеча и с улыбкой прошептала: «Подожди». И, к собственному раздражению, Магнус поймал себя на том, что действительно собирается это сделать. Судьба редко приносила Магнусу подарки без лезвия внутри. И если этот мальчик действительно имел отношение к дрогнувшим цепям, значит, впереди было не чудо. Скорее катастрофа. Достаточно красивая, чтобы он добровольно шагнул ей навстречу. Обнаружен резонанс судьбы. Идентификация невозможна. Связь установлена: 0.01%.