Этот мир удивителен

      — Если делать вдох осознанно, в носу на секунду немножко щекотно и холодно. А если вдохнуть очень глубоко, жжётся уже ниже, почти в горле, и грудь как будто сдавливает.       Ал теперь всё делает осознанно: вдыхает, моргает, задерживает на долю секунды пальцы на ложке, прежде чем приступить к еде, пробует босой ногой нагретое солнцем крыльцо, улыбается и даже пускает воздух через голосовые связки, чтобы получился звук. Всё, что люди считают настолько естественным, что даже не обращают внимания, Ал переживает с чувством, запечатлевая каждую деталь. И слушая его, Эд и сам прослеживает пару собственных вдохов и выдохов: действительно, щекочется и жжётся.       Эд со всей осторожностью подрезает брату ногти и волосы и потом сметает их с пола в совок. Они не исчезают сами, как отсечённые части гомункулов, потому что Ал вот он — живой и настоящий. Его тело не воссоздано, оно его собственное.       Ал не чувствует ни угрозы, ни дискомфорта, поэтому в полном доверии даже не пытается напрягать руки, и пальцы его расслабленно растекаются по ладони Эда, будто обнимают. А под конец стрижки он счастливо откидывается брату спиной на грудь.       — Ты чего это?       — Твоё тело тёплое. Это даже через воздух чувствуется: он как будто более разряженный и мягкий. Но если коснуться, обособленным участком и моё тело от твоего нагревается, хотя температура у нас одинаковая.       Эд снова улыбается и правую руку опускает брату на плечо. Ладонь и вправду напитывается чужим теплом, равным его собственному.       Ал пьёт воду маленькими глотками, а Эдвард чистит от кожуры яблоки и упорно разминает мякоть в кашицу рукояткой ножа.       — Ты прости. Я бы сразу притащил тебе яблочный пирог, но доктор Марко сказал, твоя пищеварительная система к этому пока не готова.       — Это ничего. Подождать пару месяцев — не проблема. Терпения мне не занимать.       Ал с благодарностью улыбается, прикрывая счастливые глаза, и надолго языком прижимает яблочное пюре к нёбу, прежде чем проглотить.       — Сладко и немного кислит. Консистенция очень нежная, но можно почувствовать полые частицы. Если надавить языком, в горло сначала стекает сок, приторный и слегка едкий. У того, что остаётся, вкус более нейтральный и спокойный. Как будто притуплённый.       Эд с заботой треплет брата по волосам и на долю секунды утыкается ему лбом в лоб.       Ал выходит из дома, опираясь брату на плечо, и они делают шаги медленно и нечасто. Эд не торопит, стоит смирно, пока Ал не будет готов протащить едва слушающуюся ногу ещё на несколько сантиметров вперёд. От тренировок с Эдом обычно нетяжело, но когда Эд уходит в город, Ал старательно шагает по стене вперёд и назад, а потом едва доползает до кровати и, морщась, комкает в пальцах простыни.       — Судороги — это больно, — цедит он сквозь зубы, когда Эд застывает с продуктовыми пакетами в проходе. — Словно мышцу натянули в полтора раза больше её обычной длины, и она внутри твёрдая, как камень.       — Да что с тобой поделать.       Эд опускается на колени перед кроватью и, мягко обхватив голень Ала обеими ладонями, упирается в кость большими пальцами, все остальные глубоко погружает в кожу, держит секунду, опускается ниже и повторяет несколько раз, доходя до лодыжки, а потом возвращается обратно. Ал сбивчиво мычит и запрокидывает голову набок, но терпит, потому что знает, что Эд делает всё правильно, и в конце будет лучше. Правая рука брата ещё гораздо слабее левой, пальцы тоньше, кожа на них эластичнее и мягче. Визуально это уже меньше бросается в глаза, но Ал прислушивается к каждому сантиметру собственного тела и может без ошибки назвать дни, в которые Эд и сам перебарщивал со своими тренировками.       — Давление — это хорошая боль. Она какая-то правильная. Ощущение от твоих рук ещё некоторое время остаётся под кожей: горячее, ноющее и чуть пульсирующее, но медленно слабеет и утихает, становится прохладнее и легче, чем было изначально. Будто ослабили натянутую пружину.       Труднее всего Алу пока интерпретировать состояние, когда его клонит в сон, поэтому засыпает он где попало без всякой системы: за столом, пристроив на раскрытую книгу щёку, растянувшись на полу перед тихо бубнящим радио, завернувшись в кокон из одеял после явного перебора с проветриванием, и если у брата на коленях — Эд спит сидя, откинувшись головой на спинку дивана.       — Всё это сложно. Порой подержишь глаза закрытыми минуту, и становится легче, а порой они режут и чешутся после этого только больше. Иногда захочешь просто моргнуть— и засыпаешь, а иногда специально держишь глаза закрытыми будто полжизни, а сна ни в одном из них. Я могу дважды встать в одно и то же время, провести два дня совершенно идентично и не заснуть к одному и тому же часу. Совершенно нелогично.       — Ал, у меня четыре года была автоброня вместо руки, а у тебя — доспехи вместо всего тела. Посмотри на нас сейчас, и отсутствие чёткой закономерности циклов сна и бодрствования — всё ещё единственное, что кажется тебе нелогичным?       Эд много и широко улыбается, когда пересекается взглядами с Алом. Даже если секундой до в его глазах плескалось сочувствие или тоска, Эд сразу довольно щурится, если не успевает слёту полностью попасть в нужную эмоцию. Ал знает, что к непогоде у брата ноет плечо: вслух он не говорит, но неуютно поводит им, когда стоит спиной и уверен, что Ал не видит. Видимо, по инерции ещё ждёт скрипа доспехов как индикатора его перемещения. А ещё, если Ал помогает кому-то алхимией в городе, Эд улыбается с искренним восхищением и гордостью. Только, опуская глаза чуть вниз, Ал видит, с какой беспомощностью его брат сжимает ладонь в кулак.       — Мне жаль.       — Чего это?       — Что ради меня тебе пришлось пожертвовать алхимией.       У Эда стекленеет взгляд и сбивается ритм шага буквально на долю секунды, а потом он беззаботно запускает руку, правую руку, в волосы и идёт дальше, как ни в чём не бывало.       — Ну, а мне не жаль.       Ал не спорит, но знает, что это неправда. Выше него Эд не поставил бы алхимию, это бесспорно. Но ведь в том и смысл жертвы — что это что-то, с чем крайне не хочется расставаться.       — Может, попробовать с нуля? Ведь, когда мы в детстве взялись за алхимию, мы изначально тоже ничего не знали и не умели.       — Грызть основы алхимии, как какой-то пятилетка, в одной комнате с человеком, способным творить преобразования без круга? Вот уж спасибо, что станет с моей гордостью.       — Я вместе с тобой заново учился ходить. И есть. Как младенец. Есть ли тебе, чего передо мной стыдиться?       Впервые с возвращения Ала, глядя ему в глаза, Эд не улыбается дольше пяти секунд. И заговаривает с ним серьёзно и в открытую, Алу даже становится неспокойно и как-то совестно.       — В первый раз я вернул тебя ценой своей руки. И получил её назад, когда ты решил поставить на кон собственную душу. Всё, оказывается, так просто в любой момент поменять обратно. Ради того, чтобы собрать журавлика, не прикасаясь к листу бумаги, я не готов терять тебя в третий раз. Хватит на нас двоих и одного крутого алхимика.       Губы Эда всё-таки плывут вверх. Но не по инерции, не шире и выше, чем требуется, и Ал понимает по этой спокойной улыбке, которая вполне могла бы принадлежать и старику, что больше не нужно заводить этот разговор.       Им на двоих и раньше хватало чего-то одного: с одной здоровой ногой на двоих они проделали огромный путь, это не сделало его лёгким. Один алхимик вместо двух — тоже не упрощение. Ал учится чувствовать кожей и различать вкусы и запахи, Эд так же, только молча и без помощи учится делать вещи, в которых всегда полагался на алхимию. И эти уроки явно будут посложнее первых шагов на автоброне.       Поэтому Ал ещё не раз скажет спасибо, уже не уточняя, за что. Эд будет называть его странным и продолжать идти вперёд. По этому удивительному миру, в котором оба они всё-таки смогли удержаться.