небо на луне

and here I am watching the clock that's ticking away my time I'm too numb to feel right now the pretty reckless – just tonight

Марк поливает почти засохшую пеларгонию на подоконнике, потому что появляется повод вспомнить о ней. Повод позаботиться о ком-то, кроме самого себя. Не то чтобы он заботится о себе – скорее, мнимо поддерживает жизнь, не позволяя всему, что он накопил за долгие годы, рассыпаться на части, но это такая трухлая концепция, такое сомнительное скопление мусора, отрывков, эмоций, воспоминаний, которые Марк не отличает друг от друга, не понимает, какие из них настоящие, а какие выдуманные, приснившиеся, голографические, пьяные, тупые, не принадлежащие ему. Он днями сидит за столом и решает математические задачи. Иногда отвлекается на кофе или покормить кота, который начинает тереться о тапок. Бреется раз в две недели. Ничего не ждет. Ничего не хочет. Не знает, зачем просыпается. Но просыпается. В дверь звонит доставщик пиццы. Марк не собирается убивать его, как в красивом и немного жутком клипе девочек редвельвет – он молча забирает коробку из чужих рук, расплачивается, говорит, что сдачи не нужно, и только потом уже благодарно кивает, на долю секунды задерживая взгляд на странном респираторе на чужом лице. Странном, потому что Марк таких еще не видел. Видел обычные маски из аптеки, видел разноцветные, видел хендмейд, видел вышитые и украшенные, видел даже сделанные наспех из обрывков ткани, только в них, во всех них – одинаково – не было смысла. Марку желают удачи, приятного аппетита и не болеть. Марк закрывает дверь и только потом уже – улыбается. Идет на кухню и ставит коробку с пиццей на стол. Подходит к окну. Распахивает его настежь. Высовывается наружу наполовину и следит взглядом за курьером, диагональной линией пересекающим узкий двор. Курьер садится на свой мотоцикл и уезжает прочь. Только в этот момент Марк замечает, как приятно пахнет воздух. Как сладко. Марк вдыхает так глубоко, что ему почти становится больно, задерживает дыхание и ныряет обратно в квартиру. Садится за стол, открывает коробку и достает кусок пиццы. Откусывает, пачкая кетчупом щетину над верхней губой. Из комнаты раздается звонок мобильника. В последний месяц Марк использует мобильник для двух целей: узнать новости и поговорить с сестрой, которая застряла в японском аэропорту и не может вылететь. Первые четыре их разговора она просто беспрерывно плакала и не могла связать двух слов, а потом как-то очень резко успокоилась и просто бесстрастно смотрела в экран. Марк испугался ее такой, всегда главной шутницы семьи и бессменной души компании. Он рассказывал ей дурацкие истории и шутки, показывал кота, снимал на видео квартиру и вид из окна, а она просто кивала и отзывалась нечленораздельными звуками, пока на фоне, словно в романе Артура Хейли, шумел аэропорт в самый разгар апокалипсиса. Не зная, мог ли он помочь как-то еще, Марк просто отключался, напоследок ненарочно делая виноватое лицо, и на самом деле он чувствовал себя самым глупым придурком в мире, когда отливал, параллельно затягиваясь сигаретой, в распахнутом настежь туалете, туалете с мигающей лампой, почти закончившимся освежителем воздуха и густой паутиной по углам. Марку казалось, что он мог вот-вот расплакаться от тупого, несправедливого отчаяния, но он убеждал себя, что это всего лишь едкий дым сигарет разъедал ему глаза. И сейчас он снова принимает звонок от сестры, снова старается улыбнуться, пока пережевывает пиццу и поедает взглядом экран, потому что его сестра невероятно красивая, и она хочет домой к людям, которых любит, и Марку, наверное, никогда не понять ее. Если бы они поменялись местами, он бы наверное просто прыгнул с какой-нибудь высокой скалы в океан и уже никогда из него не вынырнул. Сестра спрашивает, как его дела, как дела в стране, как дела в городе. Марк боится сказать, насколько сильно увеличилось количество зараженных с их последнего разговора, боится сказать, что соседи шарахаются от него, словно от прокаженного, стоит ему выйти за почтой в подъезд, что у него закончилась вся нормальная еда, и деньги уже тоже почти закончились, а больше всего – что в условиях этой тотальной самоизоляции у него обострились старые симптомы, и он не знает, какие таблетки еще могут помочь, а на запись к врачу не хватает ни денег, ни мужества. Очередь Марка тупо смотреть в экран. Очередь смерти стучаться в его двери. ; Донхек днями рубится в гта, и его в принципе ничего не ебет. Он живет в доме напротив маркова сколько себя помнит. Где родился – там и живет. Он в этот общий узкий двор все детство выходил на площадку и был тем самым непослушным ребенком, который всегда кричал громче всех, носился и каждый раз уходил есть ужин с разбитыми коленями. Марк чаще сидел в квартире и читал. Или смотрел с дедушкой военные документалки. Потом дедушка умер, и дома стало очень тихо, а Марку еще долгие годы по ночам снились разрывающиеся снаряды. Марк, вообще-то, всегда думал, что ничего страшнее смерти дедушки, который в полном одиночестве вырастил их с сестрой, с ним уже никогда не случится. С ним случается глобальная смертельная пандемия, уносящая в день пару тысяч жизней по всему миру, и Ли Донхек. У Донхека не дом – общага. Он на дистанционном обучении (что бы это ни значило), родители – на такой же дистанционной работе, а еще с ними живет донхеков старший брат, его жена и их маленький сын, так что хаотично и шумно всегда, а Донхек надевает большие наушники, делает кофе, закрывается в комнате и запускает проклятую миссию с вертолетом, пока кремовые жалюзи целиком закрывают его захламленную коробку от солнца и внешнего мира. Донхек открывает окно лишь тогда, когда выходит из комнаты. Он не терпит видеть, что происходит снаружи. В моменты, когда он делает это, ему сразу хочется, чтобы он никогда не рождался. Донхек собирается проветрить и уходит на кухню. Вспоминает, как давно не курил, но при семье этого сделать не может. Выходить за сигаретами (да и просто куда-либо выходить) ему не разрешают. Два пугающе разительных контраста: шумная и неспокойная донхекова квартира и квартира Марка, где он круглые сутки один, комната дедушки давно превращена в кладовую, а вокруг так тихо-тихо, что моментами кажется, словно проблема в тебе. Что это ты больше ничего не слышишь. Но это просто «ничего» ничего тебе не говорит. ; У Донхека не получается дурацкая миссия с вертолетом. Он, хоть и с детства парень крайне настойчивый, на энной попытке просто снимает наушники и устало откидывается на спинку стула, какое-то время просто бездумно рассматривая лампочку в люстре. Свет Донхек включает редко – еще реже, чем открывает жалюзи. Еще реже – он тянется к мобильнику не для того, чтобы взглянуть на время или включить музыку. «Реже» наступает сейчас, и Донхек открывает Тиндер. Не чтобы приколоться, как это было, когда он только скачал это проклятое приложение, – ему действительно хочется с кем-нибудь поговорить. В поиске по умолчанию стоят и парни, и девушки, но последних Донхек всегда пролистывает, не задумываясь о причине. Он валяется на кровати, пока на рабочем столе засыпает включенный компьютер, под потолком летает ненадолго покинувшая шкаф с зимней одеждой моль, а на кухне брат активно и слишком громко ругается с женой. Донхек жует жвачку и надувает маленькие шарики, вздыхает со скуки, а когда его палец уже устает пролистывать всех кандидатов на потенциальный разговор, один аккаунт заставляет его остановиться. Донхек даже поднимается на кровати, усаживаясь по-турецки, и вдумчиво всматривается в одинокую размытую фотографию, имя, возраст, аскетичное био. Хочется просто поболтать – пиши. Ведь это именно то, чего хочется Донхеку сейчас. Но сильнее всего прочего, не особо выделяющегося, его привлекает (и одновременно – отпугивает) расстояние. Так называемый Марк Ли, двадцать один год, черно-белая фотография в зеркале, смешные очки, судя по геолокации, находится меньше чем в километре от Донхека. Это, быть может, минут десять пешком. Или и вовсе пять. Или три, если бежать. «Привет?» Всегда с вопросительным знаком. Донхек будто предлагает начать разговор, по невесть какой причине заранее ожидая отторжения. ; «Привет?» Марк держит в одной руке кружку с горячим растворимым кофе, в другой – сигарету, когда на узком кухонном столе среди рассыпанных хлебных крошек, возле практически переполненной пепельницы и солонки вибрирует телефон с одинокой трещиной аккурат по диагонали экрана. Он вспоминает: прошлой ночью, найдя запрятанный еще в прошлом году дорогой виски, опустошил полбутылки, а потом голый до пояса валялся на полу комнаты, листая красивых мальчиков в Тиндере. Так называемый Ли Донхек не был самым красивым из них, а его взгляд на фотографии казался Марку даже несколько угрожающим, а потому он, когда заметил, какое ничтожное расстояние их разделяло, вздрогнул, пьяно-нервно усмехнувшись. «Надеюсь, мы никогда не встретимся живьем». И все равно почему-то свайпнул вправо. В горле сушит, Марк оставляет окурок в кружке с недопитым кофе и несколько секунд тупо пялится в экран мобильника, диалог с одним новым (первым) сообщением, пытаясь по порядку восстановить в памяти кадры прошлой ночи. «Привет?» Сообщение от живого человека, а не робота в чате службы поддержки доставки китайской еды кажется Марку почти чем-то инопланетным. Странным: в каком-то смысле, он уже которую неделю позиционирует себя единственным живым человеком в этом привычно тихом спальном районе. Со временем мало что меняется. Марк слизывает с губ горьковатый привкус, оставшийся от сигареты, и касается окна ввода сообщения. ; Марк жмет на курок пистолета у собственного виска. ; Или опускает рычаг запуска ракеты. ; В любом случае – с нынешним положением дел во Вселенной – ей только второго Большого Взрыва не хватало. ; Донхек почти неделю не заходит в гта. Наконец-то ему есть хоть какое-то дело до реальности. Утром, просыпаясь, на кухне во время обеда и ужина, в ванной, в комнате, на полу, в кровати перед сном, – он, словно приклеенный, не отрывается от диалога. Они почти сразу переходят из Тиндера в Какао – у Марка там красивая фотография, пускай и нечеткая, но гораздо лучше, чем первая. Он рассказывает Донхеку все, чем живет последние месяцы, и истории его больше похожи на отрывки какой-то постапокалиптической книги или фильма-антиутопии. Донхек вчитывается в немом восхищении, он-то себя заковал в собственную оболочку, словно в наручники, почти что зарылся в почву, притворяясь сокровищем, которое одно из будущих поколений найдет через тысячу лет по карте, которую он сам же и нарисует. Если оно, это поколение, будет. Марк иногда забавный, иногда серьезный, он очень много описывает свое настоящее и почти никогда не вспоминает о прошлом. Донхек находит в этом нечто очаровательное, хотя интерес разъедает его изнутри, словно какая-то кислота, и он не может поступить иначе, кроме как заткнуться и, стиснув зубы, терпеть. Марково настоящее – сюрреалистическая картина. «Как ты до сих пор не сошел с ума?» Марк всегда читает сообщения мгновенно, словно круглые сутки не выходит из диалога. «Я заказываю еду домой, просто чтобы увидеть живого человека». И вдогонку: «Я сошел». ; В начале апреля Марк напрочь прекращает зачеркивать дни в календаре; прекращает, потому что они все сливаются в одинокую вязкую массу однородности, константности, надоедливости, рутины. Донхек решает отвлечься от гта и посмотреть фильмы, но все, что предлагает ему Нетфликс – документальные хроники мировых пандемий. Тогда-то он и решает впервые за долгое время выглянуть в окно в собственной комнате, – обойдя письменный стол, Донхек поднимает жалюзи и щурится от яркого солнечного света еще до того, как ухватиться ладонью за ручку. Он забывает, что в такую пору чаще всего бывает очень тепло. Снаружи все, как бывает обычно: их узкий безлюдный дворик, посаженные какой-то благотворительной организацией молодые деревья, среди которых – один цветущий абрикос; Донхек помнит его с детства, еще с той поры, когда падал и о бордюр счесывал колени, а потом поднимался и мчался дальше, не роняя ни слезинки. Снаружи все, как бывает обычно, только в окне дома напротив вдруг возникает до боли знакомый человек. Донхек вздрагивает, споткнувшись о него, словно о неровность на дороге, и присматривается. Не существует таких совпадений, определенно точно не существует, только Донхек узнает Марка по футболке, часам на запястье, очкам в черной оправе, растрепанным волосам и сигарете в руке. Они пересекаются взглядами, и Донхек поджимает губы, ведь к горлу подкатывает что-то неопределенное – не то готовность рассмеяться, не то расплакаться. Все это время Донхек чувствовал, что Марк был близко, но не мог даже вообразить, что настолько. ; В ванной Марк кладет на язык горькую таблетку от головной боли и, не раскусывая, проносит ее во рту до кухни, чтобы запить водой. Горечь лекарства он решает забить горечью сигаретной, а потому достает из кармана пачку, в который раз за сутки широко распахивая кухонное окно. Он ни о чем не думает, пока курит, – только ждет, чтобы голова прошла поскорее, чтобы во дворе наряду с почти облетевшим абрикосом зацвела и вишня, а еще, самую малость, – чтобы это все поскорее закончилось, и он наконец смог услышать хоть откуда-нибудь живой человеческий голос. Сигарета уже почти обжигает пальцы, а Марк все курит и курит, ему не хватает, хоть и у него, кажется, плавятся в этом отравленном дыме все внутренности. А дым странно контрастирует с весной за окном – свежей, но теплой; Марк так соскучился по Земле, что, кажется, готов выбежать на улицу и приложиться щекой прямо к горячему асфальту. Он долго смотрит вниз, на двор, а потом поднимает голову и замирает, потому что натыкается на фигуру парня в окне высотки напротив. Парень оказывается совершенно Марку знакомым, настолько знакомым, что как будто даже больше, чем родным, – может быть, только лишь потому что он впервые за две недели смотрит в глаза живому человеку, пускай и на расстоянии. (Все-таки, не от Земли до Луны.) В Донхеке, с одной стороны, нет ничего особенного, а с другой – он выглядит как человек, каждый шаг которого хочется запечатлевать на пленочный фотоаппарат. Они встречаются взглядами, взаимно удивляются, а потом Марк улыбается так, что у него начинают болеть скулы. Он действительно уже давно перестал чувствовать собственное лицо. Между ними расстояния более, чем достаточно, но Марк все равно умудряется разглядеть чужие напуганные глаза. Он тушит сигарету, словно в один момент становится стыдно, что Донхек видит его курящим, а после – достает мобильник и открывает единственный среди рассылки и спама живой диалог. «Привет?» – на этот раз пишет Марк. ; Донхек оказывается так устрашающе близко, но в нынешних условиях – все равно – будто, по меньшей мере, на другом континенте. Марк серьезно не думает, что у них получится по-настоящему встретиться в ближайшее время, но они все равно зачем-то меняются номерами подъездов, этажей и квартир. Ежедневно по четко прописанному графику они распахивают настежь свои окна, высовываются в свежий апрельский воздух и подолгу просто смотрят друг на друга, улыбаясь, даже смеясь, бессловесно отвечая на незаданные вопросы. Марк видит в Твиттере пустые улицы Рима, пустые площади Парижа, объявления на закрытых бутиках и ресторанах, на чужих языках, и думает, что интернета ему на сегодня достаточно. Но потом он глядит в окно и натыкается на идентичную картину. Сеул сырой и какой-то выжатый (он всегда таким был, но сейчас особенно), пустой, как картонная коробка после того, как оттуда достали подарок. Праздничная обертка, которая отправилась в мусорку в ту же самую секунду. На плите закипает рамен. Шумит, проводя самодиагностику, кофемашина. В углу возле холодильника покоится коробка от пиццы, – пустая картонка, которую Марк так и не вынес за все это время. Секунды на часах сменяют друг друга, превращаются в минуты, солнце на небе опускается все ближе и ближе к горизонту, а Донхека все не видно. Марк успевает выгладить взглядом, как утюгом, всю его белоснежную новостройку, а донхеково окно так и остается закрытым. Марк почти готов сдаться (на сегодня) и закрыть и собственное, но совершенно внезапно кто-то стучится (именно стучится, а не звонит) в дверь, настырно и продолжительно, и Марк вздрагивает – наполовину от страха, наполовину от предвкушения; он не помнит, чтобы заказывал доставку. Ни пицца, ни боксы из китайской забегаловки, ни дорогой алкоголь, ни праздничный торт, ни лекарства (ну, может быть, только они) ему сейчас не нужны. За дверью оказывается Донхек в помятой рубашке, наброшенной поверх фиолетовой гиковской футболки с какими-то комиксами; фоном – тривиально серая стена подъезда. У Донхека красивые губы, а в глазах такая тоска, что Марк, если бы мог, впитал бы ее всю в себя, как губка; он ведь на большее и не годится. Донхек делает глубокий вдох, прежде чем заговорить, но не издает ни звука, потому что Марк пятится назад, позволяя ему переступить порог, нырнуть в прихожую, в запах кипящего острого рамена и марковых недавно постиранных с лавандовым кондиционером вещей. Сигарет хочется еще больше. – Я наконец-то прошел миссию с вертолетом, – говорит Донхек вместо приветствия, снимая кроссовки. – Ту самую? – уточняет Марк, проходя обратно на кухню и слепо надеясь, что Донхек последует за ним, но Донхек останавливается в дверном проеме. – Вымой руки, – то, о чем можно и не упоминать вслух. Покорно кивнув, Донхек уходит, и через несколько секунд из ванной комнаты доносится шум воды. Марк снова упирается ладонями в подоконник и подолгу смотрит на пейзаж за окном. Не понимает: то ли снег пошел, то ли продолжает облетать одинокое абрикосовое дерево во дворе. Потом тянется одной рукой к плите и, не глядя, выключает рамен. – Голоден? – спрашивает, когда Донхек возвращается с закатанными рукавами рубашки и мокрыми ладонями. Мыло в марковом доме всегда пахнет химическим ароматизатором с дыней. Донхек отрицательно качает головой, и только в этот момент Марк осознает, что он сам, вообще-то, тоже. Он просто поставил несколько порций рамена на плиту, скорее, чтобы создать иллюзию присутствия в доме кого-то, кроме него самого. По этой же причине он уже так долго слушает на полной громкости телевизор, оставляет самому себе разноцветные стикеры-напоминания на холодильнике и спит, не выключая свет в коридоре. Марк чувствует себя героем постапокалиптической игры, юным наследником антиутопического мира, оставшимся наедине со всеми его кошмарами. – Тогда пошли, – он берет Донхека за руку чуть выше запястья – там, где влажная и пахнущая мылом кожа встречается с сухой и горячей. Они не говорят вслух о том, как страшно хотели увидеть друг друга, Марк не хвалит Донхека, не восхищается им (хотя хочет) – он просто молчит, потому что есть вещи, которые понятны и без слов. Им нравится друг с другом, пускай они и практически не знакомы, но они могут быть одинокими вместе, и Марк находит в этом что-то романтично-трагедийное, а весь тот ничтожный остаток дней, который ему еще суждено прожить, он бы совсем не отказался провести, читая донхекову натальную карту; или слушая его смешные истории из детства; или играя с ним в монополию; или заучивая местоположение всех шрамов и родимых пятен на его теле. Какая уже разница. ; За все время на карантине Донхек настолько привык не заниматься ничем полезным, не контактировать с социумом, попросту не существовать, что сейчас присутствовать где-то, помимо собственной резиновой квартиры кажется ему почти безумием. Но он пришел к Марку. Он пришел к Марку, пробежав через их узкий дворик, под кроной медленно обнажающегося абрикосового дерева, не удосужившись даже прихватить каких-нибудь угощений. Он сбежал, свернув (но не закрыв) окно с игрой, оставив на столе свои большие наушники, не задвинув компьютерное кресло, не надев защитную маску даже на одно ухо. Просто промчался, как если бы покидал место преступления, почти задохнулся и уже в подъезде, у марковой двери – осознал, как был прав, что сделал это все. Он стоит посреди марковой комнаты, такой светлой, чистой, аскетично обставленной – абсолютным контрастом с его собственной коробкой из картона, изнутри обклеенной плакатами и еще огромной картой мира, которую ему подарила тетушка, кажется, на шестнадцатый день рождения. Комната Марка тихая, кремовая, и пахнет стиральным порошком. А Донхек, словно великий мореплаватель, путешествует между двумя континентами, снова и снова пересекая океан, даже когда он представляет смертельную опасность. Даже в шторм. Даже в конец света. Донхек думает, что Марк приводит его сюда, чтобы поцеловать, и больше всего на свете боится, что ошибся. (Нет, больше всего он боится, что разучился целоваться.) Остановившись прямо перед ним, Марк касается его только взглядом и смотрит долго-долго, так, как сам Донхек – на самую сложную миссию в игре. Он еще не знает, как победить, как хотя бы дойти без потерь до конца, но уже жмет «Начать» дрожащей на мышке рукой и думает, что совершил самую большую ошибку всей своей недолгой жизни. Возможно, Донхек так самозабвенно рубится во всевозможные игры, порой забывая даже поесть, именно потому, что ему страшно однажды не проснуться, при этом оставив после себя лишь список незаконченных миссий. В углу комнаты тихо работает невесть кому нужный (Донхек ощущает себя таким же) телевизор. По телевизору – реклама, новости, реклама, новости… Марк, кажется, действительно слушает, когда садится на краешек кровати и, не глядя на Донхека, похлопывает по месту рядом с собой. Донхек послушно садится рядом, не касаясь Марка даже плечом. Он действительно был готов целоваться. – Страшно, – сглатывает Марк, не отрываясь от экрана телевизора. Донхек прослеживает за его взглядом, видит бессменные картины – пустые улицы, группы патрульных, закрытые магазины. Он сам видел это все уже сотни раз, даже когда не желал смотреть. Но ради Марка – он смотрит. В какой-то момент Марк поднимается на ноги и подходит к телевизору, но не выключает его, а лишь делает немного потише. Донхек зачем-то встает тоже, будто готовый к тому, что его вот-вот выпроводят как нежеланного гостя, но Марк оборачивается и вздыхает не то решительно, не то растерянно. Они – двое пришельцев, захвативших одну и ту же планету. Теперь осталось как-то на ней ужиться. ; Терять остается нечего. Давно было нечего. Марк делает шаг вперед, у него незаметно (но ощутимо) дрожат руки, но в глазах – он уверен – ровный почти до смертельного (как иронично) морской штиль. Может, Донхек тоже хотел поцеловать его после каждого сообщения. В каком-то смысле, Марк всегда надеялся на это, если их несчастный месяц можно назвать «всегда». Проще верить, что они оба соскучились по близости, хоть и Марк не уверен, что решился бы выбрать кого-либо еще. Марк оттягивает горлышко его фиолетовой футболки, чтобы поцеловать Донхека в ту самую родинку на шее, на которую он смотрел практически беспрерывно все время, что они говорили. Чужая кожа непривычно горячая, почти жжется, а Марк действительно уже позабыл, каково это – касаться кого угодно, кроме самого себя. Доставка еды с недавних пор стала исключительно бесконтактной. Ли Донхек – напротив, и он живой, он настолько живой, будто остался последним в целом мире; Марк даже самого себя не ощущает таким живым. Ли Донхек – настоящий, и его можно коснуться. (И Марк касается.) Он и сам не знает, зачем. У них получается тривиальный тиндер-дэйт, и Марк никогда не хотел этого, он никогда не думал, что сможет решиться даже на мэйкаут с первым встречным, даже если не будет уверен в том, что проснется следующим утром. Донхека первым встречным не назовешь, знакомым – тоже. Другом – и подавно. Любовником – возможно. Марк, пока зарывается пальцами в его волосы, мысленно собирает воедино все детали полученных сообщений. До карантина Донхек регулярно ходил в популярную японскую забегаловку неподалеку, ел бенто на обед, сидя за угловым столиком и глядя в стену; играл в видеоигры; виделся с друзьями; встречался с каким-то мутным бэдбоем на черной ямахе; носил косуху; всегда заказывал один и тот же кофе; красил волосы; курил; существовал. Марк не уверен, что он существует сейчас. Он целует Донхека, чтобы убедиться хоть в чем-нибудь. Получается небрежно, почти как в фильме, комедии, смешной до плача, а Марк просто хотел пошутить, только все получилось слишком серьезным. Он никудышный актер, а Донхек целуется так, словно прежде делал это сотни раз и ни на секунду не успел разучиться. Марка это пугает и притягивает одновременно. Они ложатся на кровать, чтобы ничего не сделать. Марк чувствует себя самым маленьким на свете. Телевизор все так же тихо бормочет в углу. Донхек – рядом, он что-то очень теплое, и Марк боится признать, как сильно его тянет к этому теплу, как хочется влипнуть в него, наступить, как на жвачку, поскользнуться, как на банановой кожуре, повиснуть, беспомощно барахтаясь, как плотва на рыболовном крючке. ; – Ты живешь один? – спрашивает Донхек, боясь перевести взгляд еще куда-то, кроме люстры на потолке. – С сестрой, – немедля отвечает Марк, и Донхек подмечает, что дышат они одинаково тяжело. – А где она? Марк сглатывает так, будто вся чертова горечь мира поселилась у него где-то там, где горло встречается с сердцем. – В Токио. Донхек не говорит ничего, но думает, что это достаточно далеко. Все что угодно кажется далеким сейчас, когда они даже не знают, доживут ли до завтра, и вся чертова планета буквально тлеет вокруг них, тлеет на экране телевизора, по новостям, хроникам, по радио, в наушниках, в утренних газетах, да даже за окном – там, где почти полностью облетело одинокое абрикосовое дерево, а Донхек даже не успел сфотографировать его в Инстаграм, хотя хотел. – Как думаешь, – Донхек, вообще-то, даже не собирался вновь разговаривать (он хотел всего-то придвинуться ближе к Марку и поцеловать его еще раз), но что-то заставило его подать голос, подавившись собственным вопросом, не успев его даже озвучить, – мы выживем? Марк пожимает плечами, все так же глядя в потолок. Донхек решается посмотреть на него, в неловкости сжав сухие губы. Он видит в Марке нечто очень взрослое, мудрое, для него самого – недосягаемое; начиная с деталей внешности, вроде слишком широких плеч или легкой щетины на подбородке, и заканчивая тем, как он мыслит и как преобразует свои мысли в слова, как артикулирует, и его теплые губы принимают разную форму в отличие от произносимого звука, а Донхек цепляется за это, словно загипнотизированный, и уже не слишком вслушивается в суть. Но на этот раз Марк не выстраивает впечатляющий монолог, а вместо этого лишь роняет сухое: – Ага. Донхеку даже не хочется спрашивать, что это значит. Почему он так уверен. Беззвучный телевизор в углу комнаты транслирует многочисленные похоронные процессии где-то, кажется, в Шанхае. Донхек не знает, почему, но именно в этот момент он берет Марка за руку. И, дрожа, закрывает глаза. Когда он открывает их, Марк уже не касается его, но сидит полуобнаженный спиной к нему. Донхек взглядом собирает родинки и шрамы на его бледной спине в созвездия, молчит и дышит тяжело, даже не пытаясь дышать тише. Донхеку нужно домой, потому что мама готовит ужин. Донхеку страшно, но он не хочет никуда (никогда) уходить. А Марк тем временем расстегивает пуговицу на штанах. Наклоняется, чтобы стянуть с ног носки, и Донхек, повернув голову, наблюдает, как змейкой сквозь тонкую кожу выпирают его позвонки. Донхек ладонями пробирается под собственную футболку и, не особо задумываясь, поглаживает ледяными пальцами горячий живот. По новостям транслируют родственников умерших, целые семьи, которые плачут так, что отворачиваются от микрофонов и камер, не в силах давать интервью, и уже даже не носят защитные маски. Все знают, что они не помогают. – Давай выключим телевизор, – сглатывая, просит Донхек, не прекращая с дрожью касаться собственной кожи. Он не знает, зачем делает это, – наверное, ему просто нравится представлять руки Марка вместо собственных. Наверное, он устал невесть какой месяц подряд наспех дрочить в душе, потому что за дверью целая очередь в ванную комнату. Наверное, Марк ему очень нравится, и Донхек не знает, доживет ли он до завтра, проснутся ли они вместе, но все что угодно сейчас будет лучше, чем просто встать и уйти. Марк думает точно так же, когда тянется за пультом, и через мгновение устрашающие картины в новостях сменяются черным экраном. Донхек приподнимается на кровати и через голову стаскивает рубашку, отбрасывая ее на пол. Марк, обнаженный до белья, забирается к нему, тянется ближе, и меж его ключиц маятником покачивается одинокий серебряный крестик. Донхек зачем-то заостряет на нем внимание, хоть и чувствует, что Марк смотрит на его губы – с явным намерением. Между ними – выжженная пустошь четырехнедельной болтовни, все выпитые Марком таблетки от бессонницы и головной боли, вздор, иномирье, тоска, немного – комедия. И ни миллиметра свободного пространства. Донхек – лопатками в подушку, напряженно, но в меру, смотрит исподлобья, потому что Марк очень красивый, и разглядывать его вот так непередаваемо сильно заводит. Донхек – сплошной сгусток уязвимости, и каждое прикосновение чужих рук – витиеватыми маршрутами от кадыка и до пояса брюк – обжигает его даже сквозь ткань футболки. Марк раздевает его, спокойно и быстро, у него даже не дрожат руки, и Донхек этому немного завидует. Марк постоянно целует его в одно и то же место на шее, и Донхек позволяет ему, нарочно откидывая голову сильнее. Марк дрочит ему, и Донхек очень хочет сделать то же самое в ответ, только прикосновения чьих-то еще рук, кроме его собственных, заставляют смущаться и вздрагивать, будто в самый первый раз. Он сам – дрожь и растерянность. Чем дольше они целуются, тем чаще постанывает Донхек, у него затекает шея, и все происходящее кажется одновременно единственно истинным и самым неважным на свете. Донхек отсасывает Марку – и делает это, как в последний раз, – облизывает губы, горячо выдыхает в пах, а марковы низкие, почти беззвучные стоны кажутся чем-то, что Донхек смог бы слушать на повторе всю жизнь. Марк тянет его за волосы так сильно, что почти вырывает, шепотом извиняется, задыхаясь и запинаясь, а потом непроизвольно тянет еще сильнее, но Донхек не чувствует ничего, кроме жуткой духоты и какого-то почти неразличимого головокружения. Марк кончает быстро и, если бы они были в нормальных условиях, Донхек, быть может, даже бы как-то над ним пошутил, но. Все получается наспех, очень жарко, очень неловко, так, что даже запоминать не хочется. Они снова лежат плечом к плечу, на этот раз – вспотевшие и задыхающиеся, у Донхека ко лбу липнут влажные волосы; Марк зачем-то переплетает их пальцы, хотя у него на ладони засохшая сперма. У Донхека – тоже, и оттого он находит в этом жесте что-то непередаваемо комичное. Словно клятва на крови, только на сперме. В комнату проникает ничтожно мало солнечного света, заката, который делает некогда кремовые стены какими-то грязно-оранжевыми. Донхек держит Марка за руку и смотрит в потолок. Донхек продолжает держать Марка за руку, даже когда это становится чем-то обязывающим. Будто они и в самом деле последние выжившие, оставшиеся на обреченной планете. Марк поворачивается к нему, сглатывает шумно, тяжело дышит в шею. Донхеку щекотно, он ежится, но чувствует, как сильно не хочет, чтобы Марк отстранялся. Он поворачивается тоже, и какое-то время они просто смотрят на губы друг друга, прежде чем поцеловаться. Потом Марк снова укладывает его на лопатки, снова нависает над ним, снова тянется к шее, и Донхек чувствует себя бесповоротно застрявшим в цикличности без единой погрешности, замкнутом круге, из которого не хочется выбираться. ; Из всех часов, проведенных на карантине, Марк Ли запоминает, быть может, двадцать четыре. Для сравнения – сутки на Луне составляют примерно тридцать земных, и уже сейчас Марк думает, что если бы у него только было такое количество времени, он бы точно провел его рядом с Донхеком. Весна постепенно перетекает в лето, ночи становятся дольше, в углу марковой комнаты копится все больше и больше коробок из-под пиццы. Донхек доигрывает кампанию в гта и переходит в онлайн. По новостям с каждым днем все больше и больше похорон. Никто уже не ждет, что миру станет хоть немножечко лучше. Земля выгоняет человечество прочь точно так же, как однажды его приютила. Если честно, это было лишь вопросом времени. Марк стоит в распахнутой настежь двери подъезда, в тени, но еще хотя бы шаг вперед – и он обжегся бы июньским солнцем, словно горячей карамелью. Поднимается ветер. Марк успевает выкурить две сигареты, пока дышит воздухом и наблюдает за домом напротив. Домом, где живет Донхек. (Но, быть может, ему стоит вернуться к себе и заглянуть под обои?) За все это время мимо не проходит ни единого человека, а проезжая часть вдалеке шумит и вполовину не так сильно, как еще пару месяцев назад. Людям больше некуда ехать. Не с кем встречаться. Некого ждать. А Марк все равно ждет Донхека. ; В первую неделю июня у Донхека день рождения. Кажется, в их время подобные празднования совершенно обесцениваются; в смысле, зачем продолжать считать время прожитой жизни, если можно со дня на день умереть просто из неосторожности; и так ничего и не закончить; ничего не достичь; не выполнить план; не вычеркнуть последний пункт вишлиста. Донхек эту маркову мысль не разделяет: ему исполняется двадцать, возраст блаженный и вместе с тем – самый трудный за жизнь. Марк не знает, как пережил все те годы до своих двадцати. Как вообще дотянул до отметки в – почти – двадцать два. В свой день рождения Ли Донхек сбегает из дома, чтобы прийти к Марку, а когда видится с ним, то первым делом тянется не за поцелуем, а – за сигаретами. Он затягивается и выдыхает так блаженно, откидываясь лопатками на бетонную серость подъездной стены, запрокидывает голову к разбитой лампочке, сглатывает (кадык под кожей – словно лифт между этажами – вверх-вниз) и беззвучно смеется. Марк стоит на ступеньку выше и думает, что им с Донхеком нужна ночь на Луне. Он озвучивает это. – Что это значит?.. – обескураженно переспрашивает Донхек; сигарета замирает на полпути к губам. – Ночь на Луне. Марк сцепляет руки в замок за спиной. – Двухнедельная. Почти пятнадцать земных суток на обездвиженном спутнике, где день сливается с ночью, а время навсегда прекращает свой ход. Или не начинает и вовсе. И нет никаких пандемий. Никаких похоронных процессий. Никакой смерти. Когда Марк втаскивает его в квартиру, Донхек еще не успевает выпустить дым от последней затяжки, а потому делает это прямо в прихожей, пока на стоптанных кедах распутывает месиво из разноцветных шнурков. Потом они вместе моют руки мылом с дыней и идут создавать лунную ночь – плотно зашторенными окнами, выключенным телевизором и мобильниками, карамельной полутьмой; если бы могли – создали бы абсолютный вакуум. Они вместе принимают душ, у Донхека на плечах – мыльная пена, Марк нащупывает ее по наитию, боясь встретиться с донхековым взглядом, и ладонями смывает мыло с чужой кожи. Чуть позже Донхек, обнаженный и с мокрыми волосами, сидит на полу марковой спальни, у кровати, и смотрит на собственное отражение в экране телевизора, пожевывая сигаретный фильтр. Марк садится рядом и бартером меняет на сигарету собственные губы. – Который час? – шепотом в поцелуй спрашивает Донхек. – Какая разница? – на улице – полдень, которого они не видят. – Ночь еще не закончилась. ; Ввиду отсутствия атмосферы небо на Луне бархатно-черное. Вместо потолка в марковой спальне Донхек видит молочную пенку на капучино. Звонит мама, и он отвечает, что вернется домой через полторы световых секунды. ;