Su confessa, amore mio...

Люциус Малфой быстрыми шагами шёл по коридору. Перерыв в заседании был объявлен всего на пятнадцать минут, и он поспешно уходил подальше от школьного актового зала, в глубине души изумляясь, насколько вдруг стали ему безразличны их закулисные игры, и борьба за чистоту крови, и прочие прежние идеалы… Его волновало только одно: тайная, истинная цель его приезда. «Сегодня всё получится… Всё должно получиться», - уверял он не то себя, не то высшие, неизменно благосклонные к нему силы. … – Проклятая грязнокровка! – Драко был без своей привычной «свиты», но это ничуть не убавило его всегдашней дерзости. – Мой отец сейчас проводит заседание Попечительского совета, и на нём несомненно будет постановлено, чтобы магглорождённые были исключены из Хогвартса! Тебе недолго осталось мозолить мои глаза! - Убирайся сам, Малфой! – Гермиона в гневе подняла волшебную палочку, размышляя, какое заклятие поужасней применить против ненавистного Драко, но вдруг его взгляд, обращённый ей в лицо, затуманился смущением и растерянностью, и юная ведьма, даже не поворачивая головы, догадалась, к т о появился позади неё в поле его зрения. И, обернувшись, Гермиона ожидаемо увидела высокую статную фигуру, в элегантном светлом одеянии, так эффектно подчёркивающем платиновые волосы, с прекрасным лицом, созданным, чтобы сходить по нему с ума, с надменным выражением губ, рождающим желание, с холодным взглядом, разбивающим сердце… Это было воплощённое зло, непобедимое и привлекательное, как сам порок. Её собственное сердце дрогнуло. Он. - Уйди. (Губы Драко дрогнули, он, видимо, собирался что-то объяснить, но лишь пристыженно повернулся и скрылся в темноте коридора.) Мисс… Грейнджер, если я не ошибаюсь? Не желаете ли поговорить о поведении моего сына? Нет-нет, я настаиваю. Он предложил ей пройти в библиотеку («Уверяю вас, нам там никто не помешает: сейчас идёт заседание Попечительского совета, и все взрослые наверняка там, а дети… далеко не все так прилежны как вы, моя дорогая мисс Грейнджер»), и, зайдя в действительно пустой зал, мужчина и девочка одновременно повернулись ко входной двери, втайне друг от друга налагая на неё одно и то же заклятие, древнее, как сама любовная магия. Они сели рядом на тяжёлых дубовых стульях; отвечая на его вопрос, Гермиона сказала, что нет, Драко совершенно не беспокоит её и она на него не обижается; она лукаво улыбалась, сложив руки на коленях. Люциус молча смотрел ей в висок, чувствуя, как учащается его дыхание. Волшебную палочку Гермиона продолжала держать в руках, Люциус потянул её за кончик к себе, а когда Гермиона вскинула на него глаза, наклонился и поцеловал школьницу в улыбающиеся губы. Он целовал ровесницу своего сына, чувствуя пугающее, почти инцестуозное наслаждение, до сладостных мурашек ощущая объятия её тонких рук, их прикосновения к своей спине под шёлком рубашки. Он усадил Гермиону к себе на колени, вдыхая запах её рыжеватых кудрей, указательным пальцем одной руки лаская впадинку под ключицей, а другой, запустив её под юбку, скользя по гладкому бедру. - Попечительский совет – всё вздор, - сбивчиво шептал он. – Я к тебе приехал, увидеть тебя. Не могу выкинуть тебя из головы. Не могу спать с женой, а когда покупаю любовь женщин за деньги, воображаю тебя в своих объятьях… Что за магия? Ты околдовала меня, хитрая маленькая маггла! - Околдовала? Нет, мои чары слабы, раз ты так долго не шёл на мой зов… Я засыпаю и просыпаюсь с мыслью о тебе – и, чёрт тебя побери, Люциус Малфой, я т о ж е представляла тебя, отдаваясь другому! У Малфоя потемнело в глазах. Он тряхнул девчонку, больно сжав её плечи, испытывая мучительное желание сдавить руками её горло; Гермиона, уже не улыбаясь, прямо смотрела в холёное лицо мужчины, искажённое гневом, и на мгновенье Люциусу её взгляд показался холодным и властным, как у змеи, ужалившей факира. - Кто это был? – прохрипел он. – Поттер? Или этот рыжий болван Уизли? Или… (Люциус поперхнулся от страшной догадки) Или это был мой сын? Я убью его… Клянусь небесами, я убью его!!! - Успокойся, милый, - сказала Гермиона ровно. – Моё грехопадение произошло за стенами Хогвартса… Он рывком содрал с неё мантию и, повернув спиной к себе, заставил наклониться, уперевшись в стол локтями. Её клетчатая юбка поднялась совсем высоко, прикрывая лишь аккуратные ягодицы; гладкие ноги в высоко натянутых гольфах предстали тяжёлому взгляду мужчины во всей их ювенильной прелести. Он задрал ей юбку, обнаружив беленькие хлопковые трусики, отделанные розовым кружевом, ладно сидящие на бёдрах. На мгновенье Малфой застыл, чувствуя, как тяжелеет в паху, и, словно повинуясь радости узнавания, целый рой воспоминаний пронёсся в его мозгу: его сладостные, потаённые сны, наполненные рыжеволосой кудесницей, школьные воспоминания 20-летней давности, первые откровенные ласки, и даже жена его, юная и тонкая, в короткой юбке, - словом, вся живая жизнь его юношеских лет, когда он не был ещё связан клятвой с Тёмным Лордом, когда веселье плоти ещё не подавлялось в его душе таинством мрачного служения. Ему мучительно хотелось пасть на колени возле этих прелестных ног, отвернув высокие гольфы, целовать след от резинки на её гладких ляжках, прижаться лицом к её лону сквозь тонкую ткань трусиков. Но мужская злость не давала ему сделать это. Одной рукой больно придавив Гермиону за худенькие лопатки к столу, другой он оттянул трусики на её промежности, засунув палец под них и, со сбившимся дыханием, ощутил её готовность. Палец уступил место его плоти, и, войдя в узкое, сладостное пространство, он моментально лишился всех мыслей о наказании и унижении, ощущая лишь радость тела – долгожданную, вымученную… Люциус чувствовал, что надолго его не хватит – переживаемое наслаждение было слишком велико – он, впервые, не мог думать, доставил ли он радость, он торопился упиться ею сам, и лишь ощутив, что разрядка близка, отпрянул от Гермионы, обильно кончив ей прямо на слегка дрожащее бедро. Девочка повернула голову, встретившись с ним всё тем же странным змеиным взглядом, скользнула пальцами по бедру, собирая его семя и, поднеся ко рту, облизала. Малфой стоял, как громом поражённый. То, о чём он потаённо, постыдно грезил последние месяцы, успешно свершилось – но пламя, сжигающее всё его существо, не было погашено: лукавый жрец, торжествуя, подбросил дров в жертвенный огонь! Даже его плоть не была ещё вполне удовлетворена (Люциус знал, что через пару часов, оказавшись один в своей комнате, он с мучительным сладострастием будет вспоминать все подробности их встречи) – что же говорить о душе? Д у ш а – когда он последний раз думал о таком пустяке! Он был опустошён, обескуражен, раздавлен… Он был влюблён. … Они молча приводили свою одежду в порядок, лишь изредка обмениваясь красноречивыми взглядами. Люциус лихорадочно соображал. Что делать? все бросить и уехать с ней – куда? В Лондон? В другую жизнь? Наплевать на Нарциссу, на сына… А Тёмный Лорд? Он знал, что и в далёком офшоре, в заброшенной хижине посреди тропического леса, страшное лицо может внезапно возникнуть перед ними в пламени очага… И когда вдали за стеной раздались голоса, знаменуя окончание заседания попечительского совета, а по коридору стали приближаться шаги, он обнял девочку, прижимая её к себе, не зная что сказать, задыхаясь от нежности. «Гермиона, Гермиона», - твердил он. - Я т о ж е тебя люблю, Люциус Малфой, - ответила юная ведьма просто и строго. – И я непременно дам тебе знать, когда мы сможем увидеться. Она поспешно вышла, закутавшись в мантию, прикрывая волосами пылающее лицо. А когда через мгновенье в библиотеку заглянул слегка удивлённый Дамблдор, Люциус, с уже привычным выражением на породистом лице, чуть улыбаясь проговорил: - Возможно вы были правы, профессор. Меньшинства не должны быть ущемляемы по принципу происхождения. Я полагаю, Совет пересмотрит своё мнение по этому вопросу.