Золотые оковы

— Шисюн, — ключ поворачивается в замке, и тяжёлые двери отворяются слишком быстро. Почему время нельзя остановить? — Шисюн, — громкий голос ввинчивается в голову, вырывая из полуденной дрёмы. Можно ему заснуть навсегда? — Шисюн, — тяжёлое одеяло не спасает, и остатки сна медленно растворяются. Когда же он замолчит? — Шисюн, — матрас проседает под чужим весом, а от сапог и меча, небрежно брошенных на пол, слишком много шума. Дурной сон становится явью. Цюань Ичжэнь нависает сверху, вжимаясь всем телом, тянет на себя одеяло, и разгорячённую ото сна кожу обдаёт прохладой, мурашки бегут вдоль спины. От Цюань Ичжэня пахнет лесом, солнцем, кровью какого-то демона и потом, а его улыбка до отвратительного широкая. Счастливая. — Ты пришёл… — Инь Юй прикрывает глаза и отворачивается, облизывая пересохшие губы. — Я не ждал тебя так рано. Цюань Ичжэнь сглатывает так шумно и жадно, выдыхает так удивлённо и нетерпеливо, что неловкое напряжение в комнате моментально достигает своего пика. Эти губы всегда были его слабостью. Он обнимает ещё крепче, запуская руки под одеяло и проникая под просторное ханьфу. От прохладных прикосновений всё внутри скручивается, и Инь Юй пытается вывернуться, но его лишь крепче вжимают в матрас. Курчавые волосы падают на лицо, щекочут, а Цюань Ичжэнь прижимается губами к шее и трётся об неё. Влажные прикосновения языка пробирают насквозь, а дыхание опаляет чувствительную кожу. Ослабевшие ото сна руки лишь упираются в грудь, безвольно скользят по ней, но так и не отталкивают. Как низко он пал. — Шисюн ждал меня? — в голосе Цюань Ичжэня всегда столько радости и восторга, что у Инь Юя уже просто нет желания его исправлять. Всё равно от его слов отмахиваются; они никогда не достигают цели. — Если бы я только знал, то пришёл бы пораньше! Нет! Я бы вовсе никуда не пошёл! Он мог бы просто не возвращаться. Так было бы проще. — Не говори так. Ты не должен столь халатно относиться к своим обязанностям и пренебрегать ими ради такой мелочи. — Шисюн не мелочь, он очень важный! Быть с шисюном единственное, что меня волнует, — Цюань Ичжэнь склоняет голову набок, привычным жестом выпрашивая ласку и выжидающе смотрит. — Я очень скучал. В янтарных глазах столько чистого восторга и обожания, что хочется отвернуться и никогда больше не пересекаться взглядами. В его голосе столько неподдельной искренности и непоколебимой уверенности, что хочется выть от отчаянья. Ему нечего ответить, да и смысла в этом нет — Инь Юй просто поднимает руку и начинает гладить по голове. Непослушные пряди очень мягкие на ощупь и в свете солнечных лучей подобны водопаду из красного золота. С недавних пор весь дворец Западного бога войны состоит из золота и нефрита, а комнаты, заполненные дорогими подарками, теперь куда больше похожи на склад. — Вы очень красивый, — Цюань Ичжэнь блаженно щурится от медленных прикосновений и, копируя их, так же неспешно гладит Инь Юя по внутренней стороне бедра. — Свежесть и чистота весенних цветов не сравнится с шисюном, ведь он куда прекраснее и нежнее их. Летнее солнце даже в самый знойный день обжигает не так сильно, как обжигает взгляд шисюна. Его благозвучный голос куда приятнее любой мелодии на свете, даже райские птицы не достойны петь, пока шисюн говорит. Каждое слово пронзает насквозь, разрывая душу на мелкие части. Каждое слово сопровождается невесомыми поцелуями, клеймя не хуже раскалённого добела железа. — Ты не должен говорить мне столь вызывающие вещи, — прикусив от смущения губу, Инь Юй отворачивается. Кончики ушей постыдно горят. — Такое можно говорить лишь девушкам. — Мне не нужны девушки, не хочу им ничего говорить, — тихий шёпот на ухо и прикосновения губ к чувствительной мочке заставляют прогибаться в спине и подаваться навстречу. — Они все не такие красивые, как шисюн, только вы достойны. Цюань Ичжэнь окончательно стягивает одеяло и обхватив Инь Юя за талию прижимает к себе, трётся бёдрами так настойчиво, что даже несколько слоёв одежды ничего не могут скрыть. — И кто же научил тебя столь красноречивым словам? — Инь Юй спрашивает первое, что пришло на ум, оттягивая неизбежное как только можно. Его выгибает от каждого прикосновения: невольно откинув голову назад, открывая шею, он подставляется под настойчивые ласки. Непривычно-красные следы от укусов не успевают сходить с тонких ключиц; поверх них расцветают новые. — Генерал Пэй Мин! — голос Цюань Ичжэня слишком радостный, а он сам расплывается в улыбке от упоминания бога войны, и Инь Юй лишь мысленно проклинает Пэй Мина. Этот точно ничего хорошего не посоветует и научить может лишь дрянному. — Зря я его тогда поколотил. Он хороший, столько всего мне рассказал, и я хочу попробовать всё это с шисюном! Тихая брань не звучит в адрес генерала только потому, что Инь Юя целуют. Напористо, нагло прикусывая губу и проводя по ней языком, бесстыдно проникая им в рот и лаская нёбо. Инь Юй пытается вытолкнуть чужой язык, но они лишь сильнее сплетаются, деля одно дыхание на двоих. Чужое неконтролируемое желание опаляет, и Инь Юй задыхается от собственного бессилия. — Шисюн… — ленты на его штанах развязывают слишком ловким, уже привычным движением. Почему он так и не смог его остановить, оттолкнуть, образумить? — Шисюн… — одежды летят на пол, и на него вновь наваливаются сверху. Лучше уж ещё одна канга, чем золотые оковы. — Шисюн, — собственное тело вероломно предаёт затуманенный отчаяньем разум. Дурной сон становится явью. Цюань Ичжэнь высок и широк в плечах, его талия и бёдра всё так же по-мальчишески тонки, изящные ладони с длинными пальцами слишком выразительны. Белая, подобно нефриту, кожа лишь ярче подчёркивает золотые, словно у феникса, глаза и тёмный каскад волнистых волос. Его гармонично-правильные черты лица считаются эталонными в каждой эпохе, как бы ни менялись представления о красоте. На широкой шее болтается дешёвая, смутно знакомая, подвеска, так неподходящая богу войны, а на плечах, спине и груди полно загрубевших, побледневших от времени шрамов. Некоторые Инь Юй даже помнит, об остальных так и не решился спросить. На руках вздутые вены, и этот контраст голубого и белого завораживает, особенно если руки оказываются по обе стороны от его головы. Инь Юй не понимает, почему каждый раз задаётся этим вопросом. Он — бездарная посредственность, которой здесь не место. Он — блёклая, серая тень, самолично взрастившая солнце, каждый день сжигающее его дотла. Он обманщик и трус, раз отрицая и проклиная, ненавидя и презирая, так и не находит в себе сил оттолкнуть, а лишь соглашается и послушно стонет в ответ. Он опять ошибается, молча засовывая голову в пасть тигру и закрывая глаза на собственные желания. Он опять ничего не делает. Всё тело дрожит и подаётся навстречу порывистым движениям, так откровенно и беззастенчиво отзывается на торопливую ласку, плавясь, словно воск от огня, что отрицать очевидное всё сложнее. Сколько бы он не просил остановиться — его мольбы оставались безответны. Сколько бы он не пытался сдержаться, ничего не выходит — он податливее сырой глины. — Шисюн так сладко пахнет, что мне хочется его съесть! — длинные пряди щекочут живот, пока Цюань Ичжэнь вырисовывает непонятные узоры языком и покрывает поцелуями его бёдра. Он втягивает нежную кожу в рот, прикусывает, и Инь Юй позорно тянется к влажным прикосновениям. — Разве тебе недостаточно просто моего внимания? — Инь Юй прикрывает пылающее лицо ладонями, но всё равно не может прекратить смотреть и сквозь пальцы наблюдает. Ему хочется ослепнуть, чтобы никогда больше не видеть этого, хочется кричать от переполняющих его чувств. Ему всегда, сколько бы они это не делали, становится неловко, и собственная совесть точит его изнутри, словно червь перезрелый плод персика. Ему хочется прикрыться, свести ноги вместе, но он лишь молча прикусывает губу и инстинктивно разводит их шире. — Я хочу делать шисюна счастливым. Каждый день. — Отвечать ему бесполезно. Все их разговоры — пустые и бессмысленные, они лишь изо дня в день повторяют одно и тоже. Они никогда не слышали и не понимали друг друга, говоря о совершенно разных вещах. Жадно целуя и едва кусая, Цюань Ичжэнь доходит до самого паха, щекоча длинными волосами и дыханием чувствительную кожу. Он проводит языком вдоль члена, громко причмокивая берёт его в рот и плотно обхватывает губами. Внутри него так горячо, что Инь Юй выгибается, вскидывая бёдра и, не сдержавшись, громко стонет. Цюань Ичжэнь гладит его по внутренней стороне бедра, чуть придерживая и медленно насаживается на член, стараясь взять как можно глубже. Водит кончиком языка по щели, толкаясь внутрь, по неопытности едва задевая зубами, но от этого ощущения становятся лишь ярче. Тягуче-горячая тяжесть разливается в животе, кровь приливает слишком быстро, а его всего выкручивает и трясёт. Инь Юй хватается за простыни, дёргая их и едва сдерживаясь, чтобы не зарыться пальцами в густую копну и надавить на затылок. Он, словно незрелый подросток, неспособный контролировать собственное тело, мгновенно возбуждается, становясь податливо-мягким под властными прикосновениями. Слишком горячо. Слишком распутные вещи они творят. Жидкий огонь бежит по венам, разнося болезненное возбуждение по всему телу. Слюна и смазка стекают по припухшим, блестящим губам и подбородку, тонкими ниточками тянутся к члену, а перед глазами всё плывёт, и словно сизое марево застилает взор. В голове бешено стучат молоточки, и Инь Юй не сразу разбирает, что ему говорят, продолжая невольно толкаться бёдрами вперёд. — Шисюну очень понравилось! Генерал Пэй не врал! — Цюань Ижчэнь нависает сверху и целует его в губы. Солёно-терпкий вкус обжигает и дурманит, заставляя прижиматься к разгорячённому телу и требовать большего. — Хотя мог бы и сказать, что это так сложно! У меня челюсть онемела! Хочется ударить так не вовремя остановившегося Цюань Ичжэня, хочется наброситься на него и сесть сверху даже без подготовки, хочется обхватить собственную плоть ладонью, но Инь Юй лишь сжимает простыни в руках и прикусывает губу, лишь бы не начать скулить. Неудовлетворённость и желание кружат голову. — Не упоминай при мне это развратное животное, что ни член, ни язык не умеет держать в узде, — стонет Инь Юй, пытаясь отдышаться. — Тем более когда мы делаем это. — Хорошо, больше не буду, если шисюну это не нравится, — Цюань Ичжэнь недоуменно смотрит, но не спорит, начиная копошиться в постели и перетряхивать одеяло. Потом всё же находит флакончик с маслом и переворачивает разморенного, несоображающего Инь Юя на живот, ловко подсунув под него подушку. Он перекидывает влажные волосы Инь Юя через плечи, целует оголившуюся спину и, подхватив за талию, вынуждает привстать на колени. Ханьфу окончательно сползает, оголяя тело, а столь постыдно-животная поза делает его беззащитным, и от этого всё происходящее смущает ещё сильнее. Дрожащие от возбуждения ноги разъезжаются от каждого прикосновения к позвонкам, а руки мелко подрагивают. — Шисюн такой красивый, мне так нравится к нему прикасаться, нравится смотреть на него. Шисюн всегда такой горячий внутри и так громко стонет, что невозможно остановиться, — Цюань Ичжэнь медленно спускается всё ниже, не переставая поглаживать поясницу и бёдра. — Шисюн самый лучший. Никому его не отдам. Он выцеловывает каждый цунь его тела, покрывая белую кожу новыми засосами, а длинные волосы скользят по бокам и талии, щекоча и лаская одновременно. Каждое его слово, сопровождающееся влажными поцелуями и чувствительными укусами, выкручивает всё внутри. Инь Юй лишь утыкается лицом в подушку, пряча пылающее лицо и ещё больше выставляя подрагивающие ягодицы. Слишком откровенные слова. Слишком постыдная поза. Слишком много ощущений. Приятный жасминовый запах в одно мгновение наполняет комнату, смешиваясь с мускусом, тёплое масло льётся между бёдер. Тут же становится мокро, хочется обтереться, прикрыться, перевернуться, но его держат очень крепко, и Инь Юй лишь кусает губы. Член болезненно ноет, хочется, чтобы к нему вновь прикоснулись, но он никогда не мог себе позволить попросить об этом. И лишь тяжёлое дыхание за спиной и мажуще-горячие прикосновения плоти к бёдрам выдают напряжение и желание Цюань Ичжэня. Растянутые с утра расслабленные мышцы с лёгкостью принимают несколько пальцев, а от ощущения заполненности тут же сжимается нутро. Хлюпающие звуки становятся громче, и Инь Юй всё же приглушённо скулит в подушку, нещадно комкая её. Его всего выкручивает, хочется соскочить и насадиться на пальцы ещё глубже, хочется сбежать на край света и развести ноги ещё шире, лишь бы не было больше этой терзающей пустоты. — Шисюн, я больше не могу… — задыхаясь, произносит Цюань Ичжэнь, не прекращая сгибать пальцы и толкаться ими внутрь. — Шисюн, пожалуйста… Его кусают в чувствительное место, там, где шея переходит в плечо, крепко сжимают за талию, притягивая к себе, и тут же нетерпеливо начинают тереться пахом о промежность. Член трётся о растянутый вход, задевая сжавшуюся мошонку и Цюань Ичжэнь начинает толкаться вперёд. Совсем как животное. — Шисюн, можно мне? — вопрос опаляет ухо, которое тут же прикусывают и начинают вылизывать. И хочется ответить, что нельзя, хочется оттолкнуть и забыть как страшный сон, но от пустоты внутри, неудовлетворённости и ноющего возбуждения всё тело трясёт и разрывает. Такие неуместные и бессмысленные вопросы, когда всё уже определено и давным-давно решено, и единственное, что не ясно: реальны ли золотые кандалы на его ногах или же это просто дурной сон. — Да, можно… — срывается с искусанных губ. — Тебе можно всё… Инь Юй никогда не мог ему отказать.