Занимательный случай

— А все же, будь моя воля, я бы этого пса вернул туда же, откуда взял. Да только помрет он на улице. А, может статься, и нет — он у нас холеный стал, разжирел, от операции уже оправился. — Что вы, Филипп Филиппович, — поднял голову Борменталь, неловко пишущий что-то левой рукой, в то время как правая покоилась на перевязи. — Я вас, простите, не узнаю. Вы ведь не настолько злопамятный, да к тому же, это теперь всего лишь пес. Тот же Шарик, которого вы колбасой прикормили. — Тот же, да не тот же, — ворчливо отозвался Преображенский. — Я, может быть, и сам себя не узнаю. Только как ни погляжу на него, все вспоминаю, как он, поганец, вас подстрелил. …А затем правой рукой по адресу опасного Борменталя из кармана вынул револьвер. Папироса Борменталя упала падучей звездой… Выстрел, казалось, эхом прогрохотал по всем злополучно известным теперь семи комнатам Преображенского; в комнате прислуги раздался писк, из груди Филиппа Филипповича вырвались такие слова, которых прежде никто от него никогда не слышал, Борменталь же, будто и не ощутивший пули, окровавленными руками схватил Шарикова за шею, и револьвер выпал из его ослабевшей хватки. — Не застрелил же. Вы же сами видели и сами бинтовали — царапина. Я и не заметил сначала. — Если б застрелил… мокрого места не оставил бы от паршивца. Но, к счастью, ручонки у него дрожали — не смог прицелиться. Но разве может это служить оправданием? Да и не только в этом дело. Мне одна мысль о том, что этот гаденыш… хотя бы одну царапину на вас оставил… Этот подонок — и на вас, понимаете? — У Филиппа Филипповича вдруг дрогнули руки, и какая-то склянка задребезжала, едва не разбилась, чего раньше в операционной никогда не случалось. Борменталь встревоженно посмотрел на профессора, потом тяжело вздохнул. — Понимаю, Филипп Филиппович, — подтвердил он. — Когда Шариков свой револьвер достал, я грешным делом подумал, что он в вас выстрелит. Хотя дуло он направил на меня, но все равно… я все думал, что вот-вот он повернется и пальнет в вас, из-за этого, наверное, и замедлился, вовремя не отпрыгнул. Он подумал некоторое время и добавил: — Хотя нет, конечно, он не стрелял бы в вас. Уж на что тугодумный субъект, но знал точно, что, попади он в вас, я бы его на клочки разнес, — он подумал еще немного: — Это очень похоже на то, что вы сами только что сказали, Филипп Филиппович. — Он вдруг просиял с какой-то незамутненной радостью, и даже пришлось закусить губы, чтобы себя не выдать и не нарушить и без того, впрочем, поколебленный рабочий процесс. Преображенский попытался засвистеть свой привычный мотив, но сбился. Такого тоже не случалось уже давным-давно.

---

— А все-таки пес ни в чем не виноват, — говорил Борменталь днем позже, присаживаясь на корточки и трепля Шарика по затылку. Тот, кажется, с подозрением косился на повязку и пытался отвернуть морду. — Он ничего общего с… — он сморщился, как от зубной боли, и выдавил: — с так называемым Полиграфом Полиграфовичем не имеет. Хороший пес, не будем от него избавляться. — Профессор, впрочем, демонстративно на пса не смотрел. — Да бросьте, вам такая мелочная злопамятность не подходит, Филипп Филиппович. Тот похлопал его по здоровому плечу. — Пойдемте-ка на перевязку. Никто этого бродягу выставлять не собирается. — Да что вы, профессор, какая перевязка. У вас скоро прием, нечего время терять. Я Зину попрошу. — Никакой Зины, — сказал Филипп Филиппович почти грозно, и Борменталь без дальнейших препирательств прошел в комнату, снял перевязь. Преображенский виртуозно развязал бинт, убрал ватный тампон. — Хорошо, что кость не задело, — пробормотал он. — Быстро восстановитесь, будто ничего и не было. Борменталь покосился на Шарика, который следом заглянул в комнату и остановился в проходе, неуверенно виляя хвостом. — И впрямь — будто ничего и не было, — со значением повторил он. Пальцы Преображенского тем временем уже творили новую повязку, в воздухе тяжело пахло дезинфектантом. Борменталь с удивлением посмотрел на свою руку, как на чужую: — Когда вы все успели сделать, Филипп Филиппович? Я ничего не заметил. — Я бы усомнился в своем мастерстве, если бы заметили, — усмехнулся тот, обрезая ножницами бинт. — Но вы что-то бледны, голубчик. Если вам нехорошо… — Нет, что вы, Филипп Филиппович, я с вами почти на всех операциях был, столько повидал, вид собственной крови нисколько меня не пугает, — впрочем, Борменталь действительно чувствовал странную слабость, почти переходящую в головокружение, однако же это было странно — рана не беспокоила его, и, даже потревоженная перевязкой, почти не кровоточила. — Нет, нет, сегодня не ассистируйте мне, — почти резко сказал Преображенский. — Операция предстоит элементарная, я и один справлюсь. К тому же вы с одной рукой, простите, не такой уж хороший помощник. И я настоятельно советую вам прилечь. Я как опытный хирург знаю, как иногда ведут себя пациенты: сначала хорохорятся, а потом скачи и лови их. Так что идите, дорогой мой, идите. Борменталь послушно вышел, но, разумеется, ложиться никуда не стал, однако чувствовал себя странно разбитым, будто что-то неуловимо поменялось вокруг, сам воздух стал другим. Он присел в столовой, рассеянно посмотрел на подбежавшего пса. — Эх, Шарик, ну что ты наделал.

---

— Как операция прошла, Филипп Филиппович? — робко спросил после ужина Борменталь. Тот перестал насвистывать любимый мотив, со значением посмотрел на бутылку коньяка, которую Борменталь уже держал в руке. — Ерунда, даже вспомнить нечего. А вот вы что-то по-прежнему на себя не похожи — и съели мало. Думаете, вам сейчас на пользу алкоголь? — По одной рюмке, только для пищеварения, — уверил его Борменталь, залпом выпил ее и тут же налил себе вторую. Преображенский наблюдал за ним с поднятыми бровями. — Голубчик, вы меня беспокоите в последнее время, — наконец сказал он очевидное. — Я знаю, у вас крепкие нервы, можете не сомневаться — я никогда не уличу вас в слабости. Но все-таки последние события… кого угодно проймут. Так что если вам нужно время, чтобы отдохнуть, или проветрить голову, или… — Нет-нет, мне ничего этого не нужно! — почти горячечно воскликнул Борменталь. — Уверяю вас, дело совсем не в этом. Хотя не буду отрицать, что недавние события действительно многое изменили, но именно сейчас последнее, чего я хочу, это отдаляться и отдыхать, как вы выразились. Филипп Филиппович долго смотрел на него и тоже налил себе вторую. — Мы бы, действительно, не увлекались, — впрочем, сказал он. — В прошлый раз мы с вами немного разгорячились, и все закончилось очень странным образом. Доктор Борменталь приподнялся, бледный, с очень решительными глазами, поднял рюмку со стрекозиной тальей. — Филипп Филиппович! — прочувствованно воскликнул он, — я никогда не забуду, как я полуголодным студентом явился к вам, и вы приютили меня при кафедре. Позвольте вас поцеловать, дорогой Филипп Филиппович… — Да, голубчик мой… — растерянно промычал Филипп Филиппович и поднялся навстречу. Борменталь его обнял и поцеловал в пушистые, сильно прокуренные усы. Борменталь прикрыл глаза, как бы заново переживая те мгновения, потом снова поднялся, будто для полного сходства. — Я, может быть, именно этого и желаю, — с вызовом заявил он. — Видите ли, Филипп Филиппович, не так уж легко найти возможность поцеловать вас, показать слабость, во всем признаться… вот и приходится прибегать к этому сомнительному способу. Преображенский поднялся следом, будто готовый возмущенно рокотать в ответ; его пальцы держали рюмку мертвой хваткой опытного хирурга, а голос, напротив, оказался вдруг очень мягким: — Ну что вы, мой дорогой, так и до алкоголизма недалеко, а вы еще молоды, у вас впереди светлое будущее, — он опустился обратно, подпер подбородок сухими пальцами. — Да, именно, — повторил он, — светлое будущее. Я вижу в вас своего преемника. Наверное, со временем вы превзойдете меня — так и должно быть. Я дам вам всего себя до капли, все свои знания, я в могилу не сойду прежде, чем не удостоверюсь, что вы блистаете на моем поприще. Но то… то другое, что вы желаете… согласиться на это — значит сковать вас по рукам и ногам, унизить вас. Я не могу, мой мальчик, пользоваться вами, исполняя то, что вы спутали с глубоким уважением. — Не говорите так, Филипп Филиппович! — уже совсем нервически вскрикнул Борменталь. — Вы не раз заявляли, что я не самый глупый человек на свете, да к тому же с некоторых пор уже и не юный отчаявшийся студент, не способный отличить благодарность от… всего остального. И вы, между прочим, не только себя унижаете такими словами, Филипп Филиппович, но и меня тоже, как бы заявляете, что я не способен распоряжаться собственной жизнью, и нужно спасать меня от моих же желаний. А меня — уж поверьте великодушно — вовсе не нужно от них спасать. Он замолчал, поставив рюмку обратно на стол, чтобы не было видно, как колебалась жидкость в ней из-за дрожавших рук. — Впрочем, может статься, дело совсем в другом, — закончил он очень спокойно. — И если я неправильно вас понял, Филипп Филиппович, то великодушно прошу не вспоминать эту сцену более и, пожалуйста, не отстранять меня от должности ассистента — никаких двусмысленных ситуаций я более не допущу… — Да как же я могу, — прогудел в ответ Преображенский. — Вы мне как сын родной. Да еще и почти вчерашний студент по моим меркам. — Губы Борменталя сложились в сложную болезненную гримасу. — Вот что я себе все время говорю, — добавил профессор и повторил еще раз со значением: — Вот что я постоянно себе повторяю. Борменталь издал неопределенный сдавленный звук и снова наполнил рюмки. Заглянула было Зина, почти с испугом посмотрела на их изменившиеся лица и тихонько выскользнула прочь. На часах была половина второго. — Завтра предстоит очень занимательный случай, — продолжал Преображенский. — Я ожидаю, что вы мне поможете во время операции. Хотя бы и одной рукой. — Борменталь с готовностью закивал. — И я ожидаю, что вы будете помогать мне до самой моей смерти в качестве хирурга, а что касается другого… качества, которого мы коснулись, как только вы почувствуете вполне разумное желание освободиться от него, достаточно будет одного лишь слова, и у меня в мыслях не будет возразить — напротив, я вас благословлю. — Я притворюсь, что не расслышал, Филипп Филиппович, чтобы мы с вами не рассорились накануне важной операции, — сообщил ему Борменталь и вышел довольно поспешно, борясь с улыбкой, вызванной, впрочем, не последним предложением Преображенского. — Занимательный случай… — услышал он, как задумчиво повторил профессор, имея в виду, кажется, уже совсем другое.

---

Шарик, кажется, знал, когда все проходило удачно. Тогда он безнаказанно путался под ногами, зная, что ничего ему не будет за назойливость. Борменталь наклонился и потрепал его по холке. — Все из-за тебя, плут, — негромко сказал он. — Вернее, не из-за тебя, конечно… Но и из-за тебя тоже, понимаешь? Шарик утвердительно фыркнул. Умный все-таки пес — и куда как приятнее в таком обличьи. Колбасой его что ли угостить? Краковской.