round and round

Он всегда возвращается. На сколько бы не уходил, как далеко бы не шел, повинуясь своим желаниям. Он всегда возвращается. Чимин всегда возвращается к Юнги. Холодным утром пролезает под одеяло, прижимаясь к боку, когда волосы ещё влажные после душа. Юнги всегда просыпается до и лежит, не открывая глаз. Оттягивает момент, пытается уговорить себя, убедить, одурачить, чтобы только не поддаться. Резко открывает глаза и долго смотрит в чужие, пытаясь найти там что-то нужное, родное. Но видит только себя будто в отражении там, где нет чужой души. У Чимина взгляд невинный, и ладонь нежно гладит по заросшей щеке. Юнги прикрывает глаза, на секунду поддавшись моменту. Когда Чимин с ним, когда смотрит только на него и трогает тоже только его — он хочет продлить его навечно. Запереть их во временной петле, прокручивая вновь и вновь. Он позволяет себе мечтать о них двоих, полностью отдающих себя друг другу. Совсем немного, чтобы не сойти с ума. А потом встаёт и идёт в душ, даже не бросив взгляда на младшего. Утренний душ немного приводит в чувства, он дрожит под струями почти ледяной воды и не пытается сделать её более приятной. Наблюдает, как в слив шумно утекает вода. В голове ворох беспорядочных мыслей, что бьются о черепную коробку, будто пробить хотят и вылететь к чертям из этого ада. И он бы с удовольствием слил бы из всех, вместе с водой, просто отпустил на свободу. Когда воздух становится таким же холодным, Юнги понимает, что снова простоял в душе полчаса. Думал, пытался распутать клубок мыслей и желаний, но так и не пришел ни к чему. Тишина квартиры неприятно давит, будто кроме него в ней никого нет. Но Юнги знает, что Чимин уже застелил постель и приготовил завтрак. Он уже в домашнем и с чашкой чая в руке ждёт Юнги, чтобы котёнком ластиться к старшему. Из приоткрытого окна веет дождливым городом и сквозняк скользит по влажной коже, но никто не обращает на это внимания. Между ними тишина свинцом нависает и расстояние размером с пропасть. Слышно только чужое сердцебиение и выжидающее тяжелое дыхание. В этот раз первым срывается Чимин: кидается на шею с отчаянием впиваясь в губы. Кусается и лижет сладко словно котенок, а потом сдается под напором Юнги, передавая ему инициативу и чуть ли не скуля в ответ. Тот прижимает к себе крепко, кожа к коже, так, что можно почувствовать чужое сердцебиение, и пальцами в поясницу впивается — точно синяки останутся. Юнги его за волосы от себя отрывает и в шею — не целует — кусает, оставляя зубами болезненные следы, что сразу наливаются кровью. Громкий звонкий крик и несдержанные стоны следом только распаляют желание, что смешивается с яростью в крови. Стягивает с Чимина футболку и видит следы. Неяркие бледные пятна. Не его — все чужие. Юнги позволяет себе засмотреться на секунду, а в голове сплошные «блять» или «блядь», что смешивается в единое «Пак Чимин». Засасывает кожу, кусает поверх, перекрывая их, и даёт понять: «ты только мой», отчаянно пытаясь внушить себе это. Чимин пахнет шампунем Юнги и гелем для душа тоже Юнги. Никаких примесей, никаких посторонних запахов. Только его… Или нет?.. Одним взмахом обе кружки летят на пол, осколками разбиваясь и каплями ошпаривая кожу. Юнги только шипит и толкает младшего на стол, прижимая животом к холодной поверхности. Глаза в глаза — не та ситуация, не сейчас и не для них вообще. Шорты с Чимина стягивает и знает — растягивать его надобности нет, усмехается горько. Два пальца проходят плавно, практически не встречая преграды, в очередной раз убеждается в своей правоте. Только зачем. Хоть бы раз ошибиться, чтобы груз с груди упал. Но, видимо вселенная над ним не перестает издеваться. Входит резко на всю длину и даже привыкнуть не даёт, сразу начинает двигаться быстро и размашисто с остервенением. Никакой любви. Секс чтобы показать принадлежность, единственную оставшуюся близость и оголённые чувства, что вырываются наружу с каждым движением. Голос Чимина врывается в его сознание так же резко. Стоны высокие и звонкие, что действует на напряжённые нервы Юнги будто железной палкой по оголённым проводам — его прошибает изнутри, трясет каждую клетку тела. Внутри кипит и злость, и боль, и непонимание. И хочется рвать, метать и ломать, и лучше что-то, а не кого-то. Хотя и понимает, Чимин ведь не виноват. Он просто такой. Он сразу дал понять без всяких ложных надежд на будущее. Юнги был такого же мнения. Тогда, но уже не сейчас. Чимин стонет хрипло из-за руки, сжимающей горло и терпит, потому что понимает — для них так лучше. Так — привычно. Юнги думает, «вот так каждый раз», а рука не слушается сжать посильнее, чтобы перекрыть весь кислород и смотреть, как легкие судорожно сжимаются. Чтобы избавить их обоих от мучений, избавить друг от друга, если добровольно не получается. Но не может — он такой слабак. Юнги рычит зло и сильнее сжимает шею, замечая, как побелели его пальцы от напряжения. Ему нравится, какой Чимин под ним неподвижный, пассивный и скованный во власти старшего. Не брыкается, не умоляет быть мягче, нежнее. Ему нравится, как Чимин практически задыхается, а главное Юнги знает — Чимину это нравится не меньше. Юнги коротко матерится, кончает, и думает, что стоило бы использовать презерватив. В голове немного звенит, затягивает в пустоту и резко выталкивает обратно, когда Юнги слышит, как закашливается Чимин, потирая шею. Все следы, что оставил на нем сияют на бледной коже, что смотрится как разрисованный холст. Синяки на шее и бёдрах разного цвета и размера и кровавые засосы на груди — словно работа художника. Художника, который сходит с ума из-за своей картины, которую смеет трогать кто-то чужой. Кого-то чужого Юнги бы уже убил давно, но не может, и поэтому только натягивает обратно джинсы, забирает телефон с кожанкой и уходит подальше от этого места и от Чимина. И лучше бы навсегда. Юнги практически выбегает из дома, хмурясь яркому солнцу, вылезающему из-за темных туч. Попадает в каждую лужу, и снова матерится, не найдя сигареты в кармане. Руки дрожат как у наркомана и сердце колотится будто пробежал как минимум марафон. К горлу подступает тошнота. Он снова сорвался, снова позволил себя использовать, поддавшись желаниям и злой похоти. Снова поддался ему. Сидя в парке на мокрой скамейке, выкуривая пятую сигарету из новой пачки и буквально погружая себя в кокон из дыма, он думает, за это утро они не сказали друг другу ни слова. По глазам понятны все невысказанные слова. С каких пор стало так сложно? Сложно было с начала, с того бара и разгоряченного парня на танцполе. Его развязных движений и шикарных бедер в обтягивающих кожаных штанах, его улыбки и светящихся глаз, в которых тенью промелькнуло манящее обещание. И Юнги купился и забыл, …они никогда не давали друг другу обещаний. Юнги надеется, что Чимин ещё в квартире. Тогда можно будет сказать ему все, что скопилось в голове Юнги за все время их отношений, разобраться во всем и наконец-то расставить все точки. Он настроен покончить со всем. Вскрыть грудную клетку и выпустить больных бабочек на волю. Они не должны задыхаться ядовитыми чувствами в его животе. Они не должны были появляться вовсе. Юнги надеется, что Чимин ушел. Что придет, а в квартире тишина, сквозняк от незакрытого с ночи окна и только разбитая кружка осколками на полу будет напоминать о том, что произошло утром. И, наверное, больше не произойдет. Может Чимин наконец-то от него устанет, решит не заморачиваться этими странными отношениями. Тогда не нужно будет ничего говорить, выяснять и лишний раз вскрывать свои больные чувства. Можно похоронить бабочек прямо в животе в пепле невысказанных чувств. В квартире действительно тихо, темно и немного прохладно. Но окно закрыто, а на кухне чисто, будто и не происходило ничего часами ранее. Он глубоко вдыхает, будто пытается уловить чужой запах в квартире. Это ему ничего не даёт, но по-странному приносит спокойствие. Чимин ушел. Кажется, это действительно конец. Ожидания, надежды и выбор, который Юнги для себя твердо определил, рушатся как песочный замок, когда Юнги проходит в спальню. Рука так и остаётся застывшей над выключателем, и подрагивающие пальцы еле касаются гладкой поверхности. Он здесь. Лежит в кровати Юнги, укрытый ласковым лунным светом из приоткрытых штор. Он выглядит как ангел с сияющей кожей и волосами цвета закатного неба, и кажется очень маленьким и невинным, таким родным. Юнги может тысячу раз себя осудить и столько же назовет тряпкой, что стелется только перед одним человеком. И он думает, что может простить Чимину все, что угодно, терпеть его... ...ждать его возвращения. Снова и снова.