feels like love

Ливень стучит в окна дряхленькой тойоты, казалось, сильнее и громче, чем звучат мысли в голове Хван Хёнджина. Он не может не думать о том, что его бросили в день, мать его, Святого Валентина. Это, блять, самое ироничное, что когда-либо случалось в его ещё пока недолгой жизни, но усмехнуться не даёт огромный ком то ли в горле, то ли в груди. Правая рука спокойно тянется к пачке дорогих сигарет (которые на чрезвычайный случай находятся в бардачке), лежащих, по идее, на соседнем пассажирском, оставляя левую спокойно томиться на руле; вовремя вспоминает, как полчаса назад со всей дури бросил все туда, где раньше были красные лодочки на среднем каблуке. Хочется побиться головой обо что-нибудь уже; становится сложно дышать, и Хёнджин размышляет, почему: либо ему становится ментально плохо, либо салон уже действительно прокурен, и лёгким стоит вздохнуть чистого воздуха. Возможно, всё вместе. До родного города остается километров сто пятьдесят; юноша даже не собирается проклинать себя за нетерпеливость. Он мог бы выехать рано утром, чтобы не так импульсивно действовать, да и крупные капли дождя не стучались бы. Но это было невыносимо: она, не чувствуя своей вины, лежала на их бывшей общей кровати, смотря в чертов айпад, подаренный Хёнджином ей на День рождения, и вела себя так, как будто не она вчера спала с его же боссом. Остыли чувства, говорит? Теперь бы Хвану остыть не мешает. Газует немного больше, желая почувствовать тот заветный прилив адреналина, когда раскачиваешься на качелях очень высоко и падаешь, чтобы сердце затрепетало, но закрывать глаза себе не позволяет. Упрямо смотрит куда-то повыше освещённой фарами области, сжав руки максимально крепко на руле. Стрелка скорости приятно передвигается; взгляд черных глаз внезапно замечает чью-то красную макушку, а потом уже человека; отчетливый силуэт возникает прямо на пути Хёнджина, не готового к такой чертовщине. — Блять! Какого… На врождённых рефлексах выворачивает руль так, будто от этого зависят жизни всех в этой стране, а не только предположительно двух людей; машину закручивает ебаной лошадкой на карусели. Джин никогда не был дрифтером, и лужи вместо дорог это прекрасно знают. Некогда белая тойота скатывается в обочину и врезается в дерево. И выключается. Разбитый об руль нос даёт о себе знать сразу после того, как парень приходит в себя через некоторое время. Осознать, в какой жопе он сейчас не составляет труда: машина сдохла, ливень на улице, до города хуярить и хуярить. Чутьё подсказывает, что нужно поскорее выбраться из машины, пока у Хёнджина осталось хотя бы собственное тело. Внутри теплится маленький-премаленький огонёк надежды: может быть его кто-нибудь увидит и подберёт? Попутчик? Хван вышел на трассу: отвратительный холод и дождь не дают сконцентрироваться, но ни машин, ни каких-то красноголовых людей он не видит и так. Будто что-то сверкнуло вдали; Джин пытается вглядеться. Совершенно неожиданно сзади что-то обжигает ещё более ледяным холодом его плечо: — Что за- Хёнджин подпрыгивает и разворачивается, видит того самого человека, который заставил это случаться. Пытается что-то сказать, но юноша в белой рубашке-поло, которая почему-то вызывала ассоциации со средневековьем, одним еле заметным движением головы запрещает сделать это. Хван случайно проводит параллели между мокрыми красными волосами парня и кровью; собственные глаза же сейчас шире, чем когда-либо. Хёнджин поражается тому, как спокойно под очень тусклым фонарём выглядит лицо незнакомца, будто бы это он — король этой грёбанной вечеринки. Пытается сделать ещё пару шагов назад, но ноги как приклеены к мокрому асфальту. — Хёнджин, правильно? Низкий голос слышится отчётливее, чем гром в этом месте; каждый согласный звук и гласный протяжный отдаются эхом в голове. Названный находит в себе силы кивнуть, ведь язык всё ещё не слушается его. — Можешь называть меня Феликс. Феликс развернулся и пошел вдоль дороги; сзади и Хёнджин, будто марионетка, повиновался ниточкам и шел за ним. — Быть честным, я не связываюсь с одинокими сегодня. День влюблённых на то и создан, чтобы есть сердца возлюбленных. Мурашки Джина появились довольно давно, но стали ощущаться только сейчас; что вообще происходит? Кто этот парень? О чём он говорит? Атеизм Хёнджина сейчас как никогда мешает вспомнить хоть одну молитву, и не важно, откуда. — Но ты выглядишь таким грустным. Я подумал, что тебе не хватает половинки. Собственное сердце, которое начинает приобретать ценность самого дорогого космического проекта, стучит, как бешеное, ещё с момента вылета на обочину предупреждает об опасности. Феликс заставляет Хёнджина остановиться вместе с ним; Хван наблюдает, как красноволосый поднимает одно тощее запястье к небу, и замечает как раз на венах черный тонкий католический крест; быстрый взгляд на другую руку — то же самое. Приближается шум двигателя, теперь парень понимает, на что этот демон (?) так уставился: едет какая-то женщина лет тридцати, у которой скорее всего есть дети и муж, работа и, возможно, своя коллекция древних китайских монет. Вспышка молнии ослепляет Хёнджина, он зажмуривается и открывает глаза, только когда видит её тело возле машины и склонившегося над ним Феликса. Ужас сковывает всё тело, а может, это очередное воздействие сверхъестественных существ. Хёнджин не может дышать, наблюдая, как женщине живьём вырывают сердце. Феликс, не вставая, подносит орган к лицу, вдыхая его запах свежести; кровь заливает тату на запястье так, что крест начинает светится по краям так же, как и зрачки — ярко-красным; Хван бы предположил, что это даже красиво, но не в этих обстоятельствах. Дрожь медленно окутывает его тело, начиная с пальцев рук, пока Феликс подходит ближе к Хёнджину, держа в руках самое настоящее сердце. Демон из ниоткуда достает блестящий нож, но, заметив состояние пленного, изменяется в лице с кровожадного монстра до заботливой тётушки, которая постоянно пытается впихнуть в тебя как можно больше торта. — Ну что-же ты, Джинни, не бойся. Тебя я не трону, — проводит алой рукой по щеке обморочного, пачкая. Скорее всего, не преднамеренно. Не то, чтобы ему это очень помогло. Лезвие ножа прошлось точно по середине сердца, слава всем существующим Богам, не хёнджиновому. Феликс протягивает половину со словами: — Держи. Тебе нужнее, а мне всегда будет мало. Рука не может не повиноваться, Ликс продолжает тянуть его за ниточки. Тошнота подкатила к горлу, когда в руку идеально уложилась половинка мокрого и холодного органа. — А теперь съешь его. Но прежде Феликс решил продемонстрировать пример: чужая кровь струилась из его рта, ловкий язык проходился по некогда белоснежным острым зубам, а глаза горели безумством. Он выглядел так, будто ничего вкуснее не ел никогда. Настала очередь Джина. Он не планировал сопротивляться, да что уж там, он ничего не планировал из этого. Как обычно, демон сделал всё за него: просто подчиняя чужую волю, наблюдал, как Хёнджин давился человеческим органом, и как из его глаз текли непрошенные слёзы ужаса и отвращения. — Почему ты плачешь? Разве это не чувствуется, как любовь? А дальше — темнота. ***

«Восьмого числа приблизительно в два часа ночи разбился молодой человек лет двадцати пяти на белой тойоте камри с номерами ***. Причина: не справился с управлением, погодными условиями. Рядом обнаружена ещё один труп: женщина тридцати лет, время смерти — примерно то же. Причина смерти: удар молнией. Соболезнуем семьям погибших» Лей Жэньц У, «Еженедельный Вестник».