значит, ты.

— ты, конечно, сразу в рай, а я не думаю, что тоже

Чонгук не видит лица незнакомца, но точно знает: он красивый. Красивый до приятной дрожи по телу и разливающегося тепла где-то в пятом межреберье. Как то самое произведение искусства, которое хочется то ли уничтожить, то ли сохранить навсегда. Чонгук не видит лица, но знает ещё один факт: что-то заставило его грустить. Меланхолия растекается жидким металлом по побережью в просыпающемся Пусане и медленно целует лиловое небо, сливаясь с ним воедино. Давящее ощущение в груди передаётся так быстро, что Чонгук не успевает проследить закономерность. Но ему отчего-то становится грустно тоже. Невидимый груз бесцветным пеплом оседает на плечи и дышать становится непозволительно тяжело. Он лишь идёт следом. По мокрому песку. Смотрит, как океан лениво стирает следы юноши напротив. Его штаны закатаны чуть ниже колена, а обувь в руке лениво покачивается в такт шагам. Чонгук запоминает рубашку в полоску, светлые волосы и бесконечную усталость, которая прошибает его самого с ног до головы. Ему нужно его догнать. Он знает это точно. Но едва ноги начинают идти быстрее, незнакомец лишь отдаляется всё дальше. Взлохмачивает волосы, а затем замирает, оборачиваясь. Чайки кричат где-то в предрассветной неге, и Чон жмурится, резко просыпаясь. За окнами Сеул, смятая постель и невидимый песок, что тихим шелестом просачивается сквозь пальцы. — Мне снился он сегодня, — неуверенно говорит Чонгук, равнодушно ковыряясь палочками в лапше. — Я не видел его лица, но точно знаю, что это был тот самый. Юнги задумчиво подпирает подбородок ребром ладони. По его взгляду сложно понять, о чём он размышляет, но несложно уловить повисшее напряжение в воздухе. Чимин лишь прикусывает губу. Вспыхнувшая во взгляде грусть вперемешку с каким-то страхом вызывает неожиданное раздражение. — Ты… уверен, что это был он? — всё же осторожно нарушает молчание Пак. Электрический ток юркой змеёй скользит по венам. Чонгук лишь сжимает зубы. Запах озона можно практически попробовать на вкус. — Да, — выдыхает он, рассеяно потирая виски. Он замолкает на мгновение, пережевывая весь сон от начала до конца. — Всё было очень ярко и сжато одновременно. Но я буквально почувствовал. Такого раньше не было. — Ты же понимаешь, что это может означать лишь одно? — всё же подает голос Юнги. Он едва нахмурен, и Чонгук замечает, как друг сжимает палочки так сильно, что костяшки пальцев побелели. — Юнги… — уже было начал Пак, но Чон лишь дёрнул головой, вынуждая того замолчать. Чонгук знает. Он чертовски знает, к чему снятся сны о твоей родственной душе. У Чонгука есть неделя. Неделя, чтобы спасти свою родственную душу. Этой ночью он видит его запястья. Вновь не может разобрать лица, но сегодня атмосфера другая. Она тяжелая и липкая как патока. Душащая глотку и вызывающая едкий зуд в голове. Чонгук ощущает подкатывающую тошноту к горлу, но всё равно смотрит. У этого человека добрые руки. Тонкие, с проступившими на них венами, чёрными следами от чернил и мелкими царапинками. Он акцентирует внимание на всём, пытаясь вырвать хоть малейшую деталь, разгадать загадку. Эти руки хорошие. Пускай и неидеальные — Чонгук думает, что им необязательно такими быть. Он замечает аккуратное кольцо на мизинце. Не вычурное, без камней. Простой серебряный ободок, который выглядит правильно и гармонично. На ладонях причудливые следы ручек и фломастеров, а ещё какой-то крестик-напоминалка. Руки красивые: хрупкие и всё ещё добрые. Взгляд привлекает другое. На запястьях свежие бинты с красными разводами. У Чонгука внутри что-то сжимается и хочется неловко коснуться. Он всё ещё не знает, как этот человек выглядит. Но у Чона уже зарождается логичный вопрос. Зачем человеку с добрыми руками причинять себе боль? Сегодня это какой-то неоновый клуб. Сложно разобрать хоть что-то. В ушах гремит музыка, люди меняются подобно волнам, что бьются о скалы. Каждый раз новые. Какая-то девчонка громко смеётся, шепчет что-то на ухо своей подруге, тянет на танцпол. Чонгук пытается пройти мимо них, найти того, кто ему нужен. Весьма проблематично, когда не знаешь, кого ты ищешь. Во сне всё становится очень реальным. Какой-то пацан пихает его, бегло извиняясь (Чонгук готов поспорить, что буквально прочувствовал этот самый толчок). Кричит что-то своему другу, дергая его за рукав, таща в темноту коридора и тыча в лицо экран телефона со словами: — Ты глянь, а. Вот тебе и прилежный мальчик Тэхён. Тэхён. Имя крюком цепляется за подбородок, вынуждая подобно ищейке поднять голову и сконцентрироваться на двух парнях. Это точно он. Его зовут Тэхён. То, как волна прошибает тело, — Чонгук уверен. Он пытается дотянуться до незнакомцев и заглянуть, что же там происходит в том самом телефоне. Один из них громко ржёт, говоря: — Слушай, а я бы сам его завалил. Вон как самозабвенно стонет. — Ага, ты и вся остальная половина универа. Ебётся не хуже охуенной бляди. Отвращение комом растёт в горле вперемешку с яркой злостью. Чонгук хочет занести руку, чтобы ударить того, кто это сказал. Проехаться по самодовольной роже, сбивая костяшки в мясо. Вдалбливая кулак в рожу с такой силой, что дышать бы стало нечем. Чтобы до искр перед глазами и срыва спускового крючка. Но руки ватные, а всё, что он может — просто наблюдать. Подглядывать за чужой жизнью, ловя обрывки фраз. Почему-то на Тэхёна он не злится. Почему-то ему кажется, что любой человек может просто ошибиться. Это подобно вспышке. Громкий крик женщины едва ли не рвёт барабанные перепонки, когда та с ужасом в глазах вскидывает руку вверх, а ладонью зажимает рот. Страх неподдельный, но Чонгук думает (блядь, нет, он уверен), что в его глазах та же самая эмоция. — Там человек! Он прыгнет! Он стоит на крыше здания с закрытыми глазами. Отключенный от реальности. Перебинтованные руки и рубашка в полоску. Свет гаснет. — Я еду в Пусан, — говорит он по телефону Юнги. Тот лишь негромко выдыхает на том проводе. — Ты понял, что нужно делать? — Нет, но я догадываюсь, что могло произойти, — говорит негромко Чонгук, кидая пару рубашек в сумку. — Все обрывки оттуда и мне кажется, что он там. Если это так, у меня осталось очень мало времени. По ту сторону трубки повисает тишина. По правде, Чон не ожидает какой-либо реакции. Все всё понимают без слов. Но Юнги всё же спрашивает: — Слушай, Гуки, — Чонгук напрягается. Неужели Юнги так сильно за него переживает? — Если… если ты не успеешь? Вопрос, от которого внутри всё холодеет. Если ты не успеешь. Он думал об этом. Он думал, что будет делать дальше. Чонгук не знает этого человека лично, но уже какая-то часть в сердце закреплена за ним. Первые лучи солнца играющие в волосах, побережье, крики чаек и перебинтованные запястья. Он его не знает лично. Но по ощущениям целую вечность. Боль, которая пронзила сердце подобно острым шипам, была реальной. Ему правда было жаль, что видео попало в интернет. Ему правда жаль, что парень, чьего лица он не видел, просто оступился. Чонгук должен был почувствовать злость, агрессию. Он должен был отмахнуться от него, как от бракованного материала. Раз его соулмэйт не переживал, с кем встречаться. Если его соулмэйт забил. Но Чонгук чувствовал лишь грусть. И стойкое желание по-человечески обнять. Некоторые ошибки бывают ужасны. Но они не стоят того, чтобы прощаться из-за них с жизнью. — Я наберу тебя, когда всё решится, — отвечает Чонгук, игнорируя вопрос приятеля. — Всегда на связи, — парирует Юнги. Только сейчас он замечает, что его руки подрагивают. Ярко-розовая таблетка шипит на языке. Губы растянуты в усмешке. У него красивая улыбка и хриплый смех. Сердце замирает. Неужели сейчас он его увидит? Чонгук слышит гул голосов где-то за стенкой, но внимание сконцентрировано на губах Тэхёна. Потрескавшиеся, едва покрасневшие. С бледной кожей подбородка создают сильный контраст. Чонгук (почти) влюблён. Всего ничего остаётся, чтобы собрать пазл воедино. Механический голос вырывает его из сна, оглашая, что поезд прибыл в Пусан. Родной город встречает запахом моря и жгущим затишьем перед бурей. У Чонгука остался один сон. Всего один, чтобы завершить это. Чтобы найти Тэхёна и остановить. С какой-то иронией ему лишь остаётся благодарить силы наверху за то, что это происходит здесь. Чонгук знает, с какого здания решит спрыгнуть его соулмэйт. Он бывал в детстве с мамой там множество раз. Высотка с видом на море. Единственный сон разделяет их до рокового дня. Чонгук с ужасом понимает, что боится уснуть. В комнате приглушённый свет только от экрана телика. Какое-то артхаусное черно-белое кино и весьма однозначные звуки шлепков. Тело о тело. Кожа о кожу. Липко, тягуче, медленно. Пропитывающий стены запах секса Чонгук может чувствовать даже во сне. Кто-то незнакомый лежит на спине, держит ладонями бледные бёдра, сжимает их. Тошнота вновь подкатывает к горлу, но Чонгук не может себя остановить. Он обходит комнату. Идёт ближе, вперившись взглядом в спину. Негромкие стоны срываются с губ, когда Тэхён запрокидывает голову. Двигается плавно, прогибается в пояснице. Тихо шепчет какие-то нечленораздельные ругательства. Его голос пробирает до костей. Он трахается с левым парнем, прямо на глазах у Чона. Он объезжает его бёдра, запрокидывает руки вверх, сжимая. На запястьях бинтов нет. А потом он оборачивается. Он смотрит на Чонгука прямо и с блядски вмазанной улыбкой на губах. На члене другого парня, он смотрит ему в глаза. Смотрит, прикусывая большой палец своими охуенно-красными губами. В глазах блеклая пустота и иллюзорные круги. — Я ждал тебя. Крик застывает у Чонгука в горле. Картинка сложилась. На часах четыре утра, а времени катастрофически мало. Потому что Тэхён сделает это утром. Потому что, когда он шёл по пляжу, он уже был в той самой рубашке. И Чонгук уверен, что под ней были знакомые бинты. Вот почему бездонная грусть тогда обволокла всё тело, не давая возможности пошевелиться. Вот почему ему показалось, что сердце разбивается на части. Тэхён прощался. У Чонгука совершенно нет времени. У него дрожащие руки и застывшее лицо перед глазами. Идеально-красивое. Такое, что зубы сводит. Что хочется лбом ко лбу, а пальцами коснуться щёк. У него времени нет, поэтому он буквально мчится к тому самому зданию. Город просыпается и будто шипит в спину, что нужно бежать быстрее. Город просыпается, облизывая ему спину. Ноги гудят, лёгкие жгут. В голове — ни одной мысли. Стучащее в висках я-ждал-тебя. Последний день. Последний шанс всё исправить. Дверь на крышу открыта, и сердце с грохотом падает куда-то вниз. А потом Чон его видит. Он видит знакомую фигуру на парапете. Не во сне. Не в иллюзорных смазанных картинках, которые рассеиваются с тихим треском. Живой, настоящий, в шаге от необратимого. Он хочет закричать «Не делай этого». В голове проносится миллион вариаций слова «Стоп», но мысль, что от испуга Тэхён может оступиться случайно, бьёт горящей пощечиной. Его нога занесена над пропастью. Его спина кажется надломленной, а руки — господи боже эти руки — дрожат. Мир как в замедленной съемке. Ебучее слоу-мо. Перед тем, как снова прийти в движение. Перед тем, как Чонгук с силой хватается за ткань, вызывая то ли всхлип, то ли вскрик из чужой груди, когда тянет на себя. Буквально кубарем валится вниз на асфальт, игнорируя саднящую боль. Сердце стучит как ненормальное. Бешено выбивает дикий ритм, а осознание, что он успел вызывает блядски нервный смешок. Истерический. Надрывный. И жжение в глазах. Тело Тэхёна дрожит. Спустя вечность и мгновение он отодвигается, поднимая глаза. Живые. Настоящие. Испуганные. Глаза без сумасшедшего блеска как во сне. Не затуманенные, а осознанные. — Как ты… — Я знал, — перебивает Чон. Голос падает вниз, и он буквально хрипит, прочищая горло. — Я видел тебя во сне. Испуг сменяется пониманием. Губы всё ещё дрожат, а в глазах Тэхёна блестят слёзы. — Значит, ты… — Да, — рвано кивает Чонгук. Значит, ты. Слёзы то ли ужаса от того, что только что могло произойти; то ли благодарности рвутся наружу. И добрые руки обнимают именно так, как думал Чонгук. Тэхён утыкается ему лбом в грудь, содрогаясь от эмоций. Над головой кружат чайки. От человека из его снов пахнет яблоками и тем самым теплом солнца в волосах. Чонгук лишь обнимает в ответ сильнее. Он не знает, что будет дальше. Понятия не имеет (да и не хочет). Но человек, которого он держит в руках, кажется неожиданно важным. Неожиданно нужным. Неожиданно правильным. Чонгук улыбается ему куда-то слабо в затылок. Солнце взошло над Пусаном, съедая рассветную тишину.