Имена

      — Я не останусь, — бросила она, решительно ерзая, тиская скрещенные концы одеяла.       — Неужели? — рассеянно заметил Тирней, наводя порядок на столе, бережно доставая из сумки раздобытые компоненты. Наскоро завязанная тряпица своенравно развернулась в руках, осыпав пол и расчищенное место комками земли. Он торопливо, без интереса выругался и, вывалив корешки в банку, смахнул на ладонь влажно пахнущее крошево.       Девчонка напряженно следила, с возмущением подняв острые плечи. Разумеется, ее задевало, что ее отважный гордый протест рассматривался так, между делом, без уделения должного внимания.       — Я подобрал на улице котенка, — маг распахнул окно и вытряхнул хлопья чернозема. — Ободранного, тощего, лишь невнятно вякающего. Поставил на ноги, напоил молоком. Что-то мне подсказывает, что в подобных случаях обычно оставляют спасенную зверушку при себе, а не возвращают на помойку.       — Я морду расцарапаю серьезнее. — мрачно предупредила она, поджимая босые ноги и закусывая щеку.       Он опустился на корточки, собирая лоскутом ветоши раскатившуюся по паркету почву.       — То есть с помойкой ты не споришь?       Она фыркнула, красиво скривив уголок губ.       — А чего тут отбиваться? Вонючая трущоба, гниль, дерьмо и крысы. Твоя правда.       — Да, потребные мне корешки очень любят подобное запустение, — отрешенно согласился он, очищая тряпку. — У тебя волосы славного цвета. Стоило отмыть, и вон как заблестели — чистая рябина. Прочесать, правда, непосильный труд, остричь придется.       Она равнодушно сдула со лба огромный вал-колтун и, требовательно уставившись на него, серьезно заявила:       — Я тебе не вещь.       — Да что ты? — Тирней шагнул к кровати, и рыжее созданьице моментально собралось, свело плечи, но не двинулось даже, когда он встал вплотную, только посмотрело на него исподлобья, неотрывно и угрюмо.       — На тебе моя одежда, — он коснулся ее спины через одеяло, и она вздрогнула, непроизвольно кинув взгляд на белоснежную рубаху, закрывающую бледные от шрамов колени.       — Ты связно говоришь и расторопно мыслишь. Это преподнесенная мною пища дает тебе силы.       Он присел и с усмешкой коснулся ее запястья. Девчонка подалась назад, не отводя от него расширившихся застывших глаз.       — Ты сидишь прямо и владеешь своим телом. Я втер в твою кожу мази и снадобья, залечил воспаленную рану, предотвратил нагноение, влил в тебя очищающий раствор, вымывая ту мерзость, которую ты бездумно жрала, загибаясь от голода. Твои внутренности, милочка, были похожи на заросшее ракушками, водорослями и прочей дрянью днище старой лодки. То, что тебя не рвет кровью вперемешку с полупереваренными отбросами — моя заслуга. Мне забрать все это? Выставить тебя на улицу — голой, располосованной, с разбухшей блямбой на боку, чтобы на нее слетались мухи, а солнце запекало корку? Сколь много в тебе осталось «твоего»? И стоит ли оно того, чтобы за него бороться?       Она сердито дернула плечом, смотря на него завороженно и злобно. И украдкой тронула шершавый рубец поверх ребер. Пакостно улыбнулась и, чуть вздернув подбородок, проникновенно заговорила:       — Хочешь внушить, что сотворил меня? Что я лишь обглоданный костяк, на который ты понавешал свеженького мясца? Что вне тебя я ничто? Как благородно и смело, колдун. Уничтожать пятнадцатилетнюю пигалицу, найденную на свалке…       Он ухватил край одеяла, кое она размеренно теребила все это время, и с силой дернул. Пятнистая лавина сошла, оставив ее без прикрытия, тощую и угловатую, кудлатую, пурпурную от синяков, в слишком большой мужской рубашке.       — Я хочу сказать, маленькая гадина, что оставлю тебя при себе. Отхвачу твои лохмы, может, даже обрею и куплю завтра приличное платье. И за месяц откормлю так, что тебя перестанет мотылять ветром и ты не будешь больше напоминать избитую уличную псину.       Девчонка порывисто коснулась своей расквашенной щеки, спрятала распоротый локоть, на мгновение скуксилась, а затем с надломленным оскалом почти певуче добавила:       — В таком случае щедрому господину лишь остается узнать, как зовут милостиво облагодетельствованное им ничтожество. Или ты ждешь, что я стану откликаться на свист?       — Я дам тебе имя точно так же, как дам кров. — отрезал он, примечая, как она стискивает кулаки и разгибает спину. — Моя крыша, мой очаг, мой образ жизни, мои правила.       — Ты равняешь меня с вошью и ждешь, что я останусь в надежде обрести сытую жизнь? — прошипела малявка, гневно подавшись вперед и щекоча его прерывистым дыханием. — Подавись своей спесью, подонок, я лучше сдохну в груде мусора, чем соглашусь на роль комнатной собачки!       — Не подавись словами, — предостерег Тирней с ангельской доброжелательностью. Он различал, что девчонку начинает сотрясать кашель: она запирает его в глотке, неестественно застывая и вытягиваясь, давит о нёбо, беспокойно жмурясь.       — Летиция, — шепнул он мягко, наклонясь к медному клубку у нее над ухом. — Таким счастьем тебя одарили родители? Счастьем дать стрекача из горящего дома, будто таракану из-под вывороченной половицы? Счастьем не быть обесчещенной в луже нечистот? Счастьем не ослепнуть, не вывернуть кишки, проглотив по случайности крысиную отраву? Счастьем оказаться достаточно стойкой, чтобы шнырять по темным закоулкам и пробавляться объедками, а не улечься, сложив лапки на груди, и смиренно отойти в мир иной? Имя — как печать на жизненном перечне. Как запах, который въедается в одежду, впитывается в складки. Хочешь до конца своих дней тащиться, отмеченная этой прогорклой малахольной «благодатью»?       Девчонка сморщила нос и поджала губы. Резко нагнувшись, вцепилась и рванула на себя одеяло. Маг воспрепятствовал ей — малявка бестолково дернулась, едва не слетев с постели и потревожив непрочно закрывшиеся раны. Она прижала руку к груди, точно баюкая ожог, бросила отчаянный взгляд вправо, влево, закачалась, поглощаемая накатившей болью. И сипло выдавила, упрямо смаргивая слезы:       — Нет. Ненавижу тебя.       Он поднялся, взял со стола невзрачную баночку, прихватил ножницы. Она так и сидела, беспомощно сгорбившись, несмотря на то, что он отвернулся и уже не мог помешать ей завладеть покрывалом. Он устроился рядом и принялся терпеливо и медленно собирать проволокой ощетинившиеся вокруг нее патлы. Все равно, что увязывать в букет полевую стерню — непокорно, торчком и колко. Ножницы, раскрывшись, хрипло клацнули, и девчонка коротко передернулась. Рыжая солома бесчувственных волос падала, цеплялась за рубаху и будто капельку потрескивала, когда колдун смахивал ее. А ему казалось, что он обрубает терновые заросли, под которыми все отчетливее проступает намалеванный акварелью портрет. У малявки был высокий умный лоб, странным образом наводящий на мысль об упорстве и пытливости. Шея оказалась по-птичьи тонкой и какой-то неуверенно ломкой, будто у гусенка. Он мимоходом погладил рельефную цепочку позвонков. Девчонка то ли ойкнула, то ли ошалело всхлипнула и дернулась. Навстречу его ладони. Торчащие дыбом прядки на макушке отцветали, как чахлый костерок или недолговечные маки. Он подул на ослепительно медный щетинистый ежик, и пламенные паутинки закружились по комнате, блестя в косом потоке белых солнечных лучей. Она легонько чихнула и потерла переносицу.       — Тряхни головой, — велел он, откладывая ножницы и отчужденно оглядывая труды рук своих.       Она замотала головой, усердно и смешно, как-то по-собачьи, с той же непринужденной собранностью. Тирней отрывисто хмыкнул и положил кисть ей на макушку — пальцы приятно защекотало. Чуть сжал, ощутив твердость черепа, и, отняв руку, отстраненно почесал ладонь. Взял хрустко костлявое запястье и поднес чужую лапку к остриженной маковке. Малявка быстро и тщательно, но без особого вдохновения ощупала выкошенное темечко.       — Как сердцевина подсолнуха, — вскользь буркнула она и заерзала, потому что маг, глухо фыркнув, подхватил ее подмышки и осторожно потянул на себя. Она ощупью перебралась ему на колени, как птаха, размашисто ковыляющая по земле, невесомая, как полая косточка. Он успел увидеть, что щека у нее прозрачно отсверкивает мокрой дорожкой. И зачем-то заверил:       — Завтра будет меньше болеть.       Она сидела окостенело ровно, точно палка, позволяя ему прихотливо гнуть ее во все стороны, задирать руки, вертеть голову, добираясь до хитро запрятавшихся ссадин. Покосилась через плечо, тяжело и испытующе, когда он задрал рубаху, оголяя ее истерзанную спину. И неожиданно гладко подалась вперед, когда колдун дошел до многострадального бока. Ее кожа была сухой, шершавой и горячей, как у ящерки. Мазь пахла чем-то скромным и душистым, серо-розоватым.       — Эту травку ты тоже на помойке нашел? — непосредственно поинтересовалась девчонка, рассматривая испестрившие кожу мазки. Он улавливал сковавшее ее напряжение: точно под отшлифованным монолитом то и дело проносятся шипастые язычки молний. Слова выбрасывались в пространство со слабым обрубленным вздохом, как дохлые рыбы в заалевшей пене морской.       — Нет, эту у ручья, неподалеку отсюда, — ответил он, стащив с тумбочки другую склянку и добавляя к уже наложенному снадобью темно-синие штрихи. — Собирал в полнолуние, весною, когда верестра впитывает максимум воды из подземного источника и до краев заполняется его древней целительной силой. С выходом на поверхность лечебное свойство утрачивается, но растение вытягивает и присваивает чудодейственную мощь.       — Ишь ты, красивое название. — протянула мелкая со свистом, скрипнув челюстями. Тирней словно ненароком поддержал ее, обвив рукой, не дав завалиться набок. Она болталась в раскаленном бульоне, а вокруг пульсирующими рдяными медузами плавала боль. — Сам придумал? А то, красное? — она хлипко кивнула на глиняную мисочку с рубиновой кашицей.       — Если все давно известное обзывать по-новому, то никогда не узнаешь, как его уже научились применять, — нахмурился Тирней. — О пользе верестры догадались больше пяти веков назад. А это червонный папоротник, произрастает в тех местах, где умер, истекая кровью, лесной дух-олень.       — Чего? — охнула девчонка, оборачиваясь. Мутный, потускневший глаз ткнулся в него вялым измученным взглядом. Маг чувствовал, как беспокойно вертится у нее в грудной клетке сухой кашель, как тяжело содрогается в боку лихорадочное частое дыхание.       — Никогда не слышала? Златорогий олень, статный неуловимый красавец, травят всей королевской охотой, а он летит впереди, как тень, и хоть бы хны, только молочные бока на солнце мерцают?       — А погибает тогда так жутко почему? — у нее уже заплетался язык, слова шатко приваливались к друг другу, а, чтобы удерживать нить разговора, приходилось явно пересиливать себя.       — А естественные враги, моя милая? Единорог, если с ним столкнется, непременно затеет поединок. Багряные туры тоже на дух его не переносят…       — Ай, щиплется! — она недовольно завозилась, грозя соскользнуть с его колен. — Олень что, сердится, что умер?       — Нет, он выкусывает из твоей раны паразитов и прочую пакость. Обеззараживание всегда процесс не из приятных.       Она визгливо захихикала, растопырив локти и показывая ему разноцветные черточки.       — Я похожа на дощечку, на которой художник мешает краски!       — Палитру.       Конечно, она не металась в бреду, в сжигающей дотла горячке, но, возможно, предпочла бы сутки проваляться в их ревущем костре, нежели выдерживать эту неспешную протяжную осаду.       Маг отставил глиняную плошку и вытер ладонь о рукав ее рубашки.       — Все? — еле слышно скрипнула девчонка.       — Все. — угрюмо подтвердил он.       Она долго и громко выдохнула, а затем откинулась назад, истощенно оперевшись на него. Тирней опустил устало раскрытые кисти на одеяло, и она моментально спрятала в них собственные вспотевшие лапки. Он положил подбородок на колючее рыжее темечко и сурово сообщил:       — Особо не прижимайся, а то размажешь, и вся работа пойдет насмарку.       Она то ли презрительно фыркнула, то ли коротко хохотнула и горьким полушепотом поделилась:       — Меня как будто обгладывают. Подкрадываются и вырывают мясо, здесь, здесь, повсюду…       Ее немое рваное бессилие текло сквозь него, раз за разом проходя через воротца сцепленных рук.       — Тебя штопает Природа, — слова впитывались в ее макушку раскатистой вибрацией. — Протыкает иглой, здесь, здесь и здесь, и зашивает прорехи.       — И растягивает на пяльцах?       Он высвободил правую руку и коснулся ее щеки. Бесслезная. Плач испарился, остались одни соленые шутки. Она насторожилась. Он провел по обветренной узкой губе, погладил упрямый треугольный подбородок. Скатился по грифу шеи (воистину, эти натянувшиеся мышцы-струны могли бы запеть!) и накрыл гулко стучащее сердце, сгреб чеканящий в ней кровоток. Малявка задержала дыхание, словно пытаясь утаить хоть что-то, различая, как льнут к его пальцам тысячи красных нитей, пронзающие ее.       — Малеен. — уронил он в сомкнутую ладонь, обернул крест-накрест кровяной пряжей и слегка ослабил хватку.       — Пусти меня, — несговорчиво процедила она. — И никогда больше так не делай.       «Малеен,» — эхом отдалось у нее в груди, пока теплое течение круг за кругом омывало трепет, сокрытый в его кулаке.       — Малеен, — повторила она медленно, с недоверием, с трудом подбирая слова. — Мне не нравится. Оно томное, как сдобренный вином августовский вечер. Густое, как варенье из малины, и тяжелое, как бархатное платье или масляные духи. Это имя для родовитой госпожи. Ты еще назови куницу «штокрозой»!       Маг раздраженно хмыкнул и прижал девчонку чуть крепче. Ее левая лапка по-прежнему изможденно покоилась на его кисти, и под ней будто бы что-то скапливалось — собиралось капля за каплей, точно дождевая влага. Как жиденькая мгла под мостом, где вполне могут завестись тролли. Хотелось потереться щекой об ее обкорнанный затылок: почему-то мнилось, что он будет пахнуть смолистой сосной.       — Да, в моих стенах порядки будут отличные от твоей избенки. – надменно изрек он. Она пренебрежительно цокнула языком, повела плечами, взбешенно закопошилась и с показным высокомерием обвила пальцами его правое запястье.

***

      — Ду-у-ура чертова… — она отступила назад, хлестнув себя побоку распотрошенной толстенной косой — как корабельный канат, такую бы на руку наматывать (ах, сколько раз он это проделывал, выговаривая и отчитывая… она закатывала глаза, бесилась, а после немигающе глядела на него из-под полуопущенных век — скальпирующе и пристально. Он выпускал ее, называл маленькой гадиной и мстительно дергал за волосы, не уподобляясь разобиженному мальчишке лишь благодаря тому, что совершал это невозмутимо, даже изящно).       Она закусила губу: в клочья разорванный рукав, ягодно-яркая ссадина на подбородке, сплошь красочно зеленые отметины, пятна глины и приставший мох. Расцарапанная, грязная, живая.       — Идиотка, тупица, кретинка!       Малеен невольно попятилась. Наставник нередко честил ее на эльфийском или Древнем: неторопливо и обстоятельно, почти ласково ронял слово за словом, будто выстраивал пирамидку из камней — только что не улыбался. Подбрасывал в назидание головные боли, сыпь, икоту, несварение, бессонницу — хиленькие аморфные проклятия, порожденные бесконечной силой Старого Языка. Но никогда не срывался на крик, не бледнел так, словно человеческая речь тоже способна обращать в мрамор. Потому-то уличная ругань, которую она преспокойно сносила от отца, в его устах пугала: его брань была не пустым злобным лаем — ею он бил, сек наотмашь в невиданном неистовстве.       — Ну что ты… — выдавила она, глупо пряча руки за спину, будто испуганная малявка, расколотившая мамину вазу. — Вправду поверил, что я дам себя затоптать? «Полог» накинуть — дело плевое! Приложило, конечно, знатно, но я ведь даже в обморок не хлопнулась! Сам посуди: меня подняли на рога, а крови-то и нет — одни ушибы, и врачевать не надо, само зарастет! Да, дух вышибло, оклемалась не сразу…       Она взлетела, раскинув руки, плеснула юбкой, а после скатилась по склону, разметалась по траве, запрокинув голову, а исполинский бык победно взревел, полосуя копытом землю.       Осколки амулета хрустели на груди под плащом — он выпалил в тварь весь заряд и на мгновение уверовал, что сгорит, не выдержав принятой мощи. А в следующий миг, оскальзываясь, уже бежал вниз с холма, беспощадно, до черточки сознавая, что не выжмет из себя и простейшего колдовства, не залечит булавочного укола. Что хватило бы одной напевной фразы, но она станет кашлять кровью и содрогаться у него на руках. Теребить за ворот рубашки, как бы говоря: «Помоги! Я ведь столько раз видела, как ты это делал — играючи, с легкостью! Спаси меня!». А он будет выскобленным, обмелевшим и никчемным, будет знать наверняка, сколько ей осталось, будет считать ее пульс и слушать ропот леса. Ему оставались два шага, когда она перекатилась набок, оперлась на руки, помянула дьявола и встала, досадливо потирая поясницу.       Тирней пошел на нее, неотвратимо и тяжеловесно, как багряный тур, им же обращенный в бегство. И встретил знакомый зачарованный взор приблудной мелочи. Он сгреб ее, словно хотел сломать пополам и втиснуть себе под ребра. Потухшие стекляшки оберега вдохновенно вгрызлись в кожу: он болезненно охнул и равнодушно подумал, что, если загнать поглубже, чтобы удалить, придется делать надрезы. Девчонка дернулась, еле слышно, недоуменно пискнула и покорно обмякла. Он впился в ее бока, почувствовал, как они колокольно колеблются под напором ровного дыхания, и, уронив голову ей на плечо, затрясся в сухом яростном плаче. Он шарил по ее спине, словно все еще боясь найти искореженный позвоночник. Коса шелковой змеей ластилась к ладоням. У него безбожно дрожали руки, но все мерещилось, что это она заходится в беззвучном хохоте или пытается отпрянуть, потому что он задел свежую рану. Маг уткнулся губами в мерно бьющуюся жилку. Девчонка была жаркая, немного вспотевшая и пахла землей. С ошалелой смелостью она гладила его по хребту.       — Летти… — прошептал он, бессовестно и сипло, пожирая пальцами ее затылок.       Она встрепенулась, как юркая птаха, которую никакими силками не удержать, и качнулась назад, держа его за плечи. Посмотрела так по-весеннему тепло и растопленно, что ему почудилось, будто он никогда и не видел по-настоящему ее глаз. Растроганно улыбнулась и, наклонившись к нему, заговорила горячо и простодушно, будто со щелчком вправила вывих, выбралась из чащобы на хоженый тракт и теперь точно знает, куда тронуться:       — А тебя, на самом деле, как…       Пьянящий туман рассеялся, обнажив сотню сияющих копий, нацелившихся прямиком в его легкие. Тирней собрал ее губы в горсть — Малеен пришло на ум, что именно таким жестом обычно выдирают цветочную луковицу из земли.       Она всегда считала эту уловку трусливой и гнусной, но в тот момент безумно захотела, чтоб наставник неловко подгреб ее к себе и жадно, захлебываясь, поцеловал.       Девчонка воззрилась на него, звеняще и прозрачно.       Маг опустил руку и, неприметно, танцевально переступив, как могла бы застоявшаяся лошадь,       с оцепенелой улыбкой       возвел между ними шаг.