Алекс

      В комнате темно и холодно. И жутко неуютно. Дождь барабанит по окну, капли бегут наперегонки прочь от серого неба. Вниз…       На столе стоит старое радио. Не может хорошо поймать сигнал уже который год, но продолжает пытаться со странным упорством, надеясь на другой результат. И недовольно шипит, когда ничего не получается. Как сейчас.       Рядом с радио — газета. Поверх никому не нужных новостей, напечатанных мелким строгим шрифтом — рисунок, небрежно набросанный ручкой в перерывах между напряжёнными размышлениями и быстрыми глотками виски. Девушка с мягкими чертами лица и сияющими глазами, с едва заметной улыбкой… Джульет. Совсем как в жизни.       Ещё один штрих ложится поверх скандальной строчки. Улыбка чётче. Джульет так красиво улыбается. Всегда так красиво…       Рука Алекс чуть заметно дрожит, но и такого крошечного движения хватает, чтобы черты рисунка заострились, сделались злыми и резкими. Хотя, надо признать, Джульет умеет быть резкой. И также её можно легко вывести из себя — стоит только знать, за какую ниточку дёрнуть…       Алекс откидывает голову на тонкой бледной шее назад, подтягивает колено к груди и обхватывает руками. Дрожь проходит. Почти проходит.       Она сидит так несколько минут, прислушиваясь к стуку тяжёлых капель по стеклу, к тиканью старых часов, которые давным-давно нужно продать на барахолке, шуму редких проезжающих под окнами машин. Она могла бы солгать самой себе, сказать, что ей нравится одиночество. Но она этого не делает.       Тик-так…       Тик-так…       В конце концов, она снова глотает дешёвое виски и берёт ручку.       Пальцы у Алекс почему-то всегда холодные, и, согревая их в своих ладонях, Джульет тихо смеётся: «Ледышка!» А ещё она любит говорить, что это верный признак доброго человека — холодные пальцы. Алекс только качает головой и целует её, чтобы она скорее замолчала. Но она не любит молчать.       Джульет танцует перед ней в своей светлой, уютной гостиной, в опрятном платье голубого или кремового цвета. Алекс любит смотреть, но совсем не любит принимать в этом участие. Джульет двигается так плавно и свободно, как она никогда не смогла бы. И мягко улыбается. Красивая. Всегда такая красивая… А у Алекс дико болит сердце при мысли о том, что Джульет, её Джульет, когда-нибудь отпустит её. Джульет, конечно, достойна гораздо большего.       Алекс может часами слушать стихи на французском, которого никогда не знала, за исключением слова bonjour. Она не понимает, о чём читает Джульет, но ей почему-то кажется, что о любви, о солнце и о вечности.       Джульет собирает для Алекс, только для Алекс, букеты красивых полевых цветов. Голубых. Иногда это три маленьких цветочка, нежных, самых первых весной, иногда — роскошный букет, который трудно уместить в старую, пыльную хрустальную вазу. Каждый раз это приятно и тепло. И каждый раз больно.       Потому что — она не признаётся Джульет, и не признаётся даже самой себе, и никогда не признается, — ей нужна девчонка в кожанке, с пистолетом, растрёпанными кудрями, лёгким ароматом виски и опасности, и с обжигающими поцелуями. Ей не нужны цветы, неуловимо нежные духи, всегда опрятное светлое платье… Не нужны.       Ей нужна только свобода.       Алекс нужна свобода от обязательств, дома, воспитанных людей. Но Джульет нужна Алекс. И Алекс не уходит.       Остаётся.       Всегда остаётся.